Период с середины I в. по середину III в. н. э. в истории Боспорского царства в целом можно назвать вполне стабильным. Любопытно, но именно в середине I в. н. э. в степях произошла очередная демографическая перемена, связанная с появлением аланов[616]. Эти весьма воинственные номады, пришедшие, как представляется, из областей, прилегающих к Аральскому морю, расселились между нижними течениями Волги и Дона, а также в северном и восточном Приазовье, вплоть до среднего течения Кубани[617]. Необходимо подчеркнуть, что на сей раз проникновение нового кочевнического этноса в степи северного берега Понта не стало причиной заметной дестабилизации военно-политической обстановки в регионе. Нет сомнения, что аланы совершали походы на территории, весьма отдаленные от их кочевий, но эти походы все-таки не стали причиной масштабного изменения военно-политической ситуации в степях Северного Причерноморья. В чем же кроется причина такого, в общем, необычного положения? Одно из объяснений, возможно, заключается в раздробленности аланов (Amm. Marc. XXXI. 1. 17). Не исключено также, что их военный и демографический потенциал не позволял им осуществить подчинение обширных пространств Причерноморских степей. Во всяком случае, ясно одно — появление новых номадов в середине I в. н. э. не вызвало масштабной дестабилизации военно-политической ситуации в регионе, как это бывало ранее. Аланы, расселившись на территориях нижнего Подонья, Приазовья и Прикубанья, стали поддерживать тесные отношения с Боспором. Благодаря надписи на надгробии, обнаруженном в Тамани, известно о существовании коллегии аланских переводчиков в Гермонассе, во главе которой стоял главный переводчик (КБН. 1053). На этом надгробии был к тому же высечен тамгообразный знак, о распространении которых на Боспоре следует сказать особо.
Тамги — родовые знаки сарматов, которые наряду с сакрально-магическим значением являлись и знаками собственности. Распространение их на Боспоре, безусловно, было связано с усилением сарматского влияния в первые века н. э.[618] В высшей степени показательно, что появились даже тамги боспорских царей[619]. Из Керчи происходит любопытнейшая плита, испещренная тамгами (рис. 23), которую Э. И. Соломоник с полным основанием назвала «энциклопедией» сарматских знаков[620]. Нетрудно заметить, что изображенные здесь тамги имеют различные размеры и иногда перекрывают друг друга. Совсем не исключено, что пантикапейская «энциклопедия» является материальным свидетельством некоего договора между боспорским царем и варварскими вождями. Если следовать этому предположению, то становится понятным, почему представленные на плите тамги отличаются по размерам — самые крупные, вероятно, принадлежали вождям наиболее сильных и влиятельных кочевнических объединений, а относительно маленькие и нечетко прочерченные — предводителям менее важных родов, возможно, зависимых от первых[621].
Любопытной особенностью некрополей Боспора этого времени стало появление погребений с деформированными черепами, их число невелико, но в высшей степени значимо. Изменение формы черепов достигалось с помощью наложения повязок на головы детей, что ранее на берегах пролива, да и в других греческих государствах Северного Причерноморья никогда не практиковалось. Знаменитый российский антрополог, этнограф и археолог Д. Н. Анучин почти 140 лет назад был склонен связывать проникновение населения такого «экзотического» облика с разновременными волнами выходцев из степей Средней Азии, которые «распространялись затем в Южную Россию, в ущелья Северного Кавказа и в Западную Европу»[622]. В современной научной литературе преобладает точка зрения, что обычай деформирования черепов был связан с аланами[623], и с таким заключением вполне можно согласиться.
Все категории источников, относящиеся к середине I — середине III в. н. э., позволяют с уверенностью судить о заметном росте боспорской экономики, развитии внутренней и международной торговли, расцвете культуры. Боспор в очередной раз оказался на вершине своего могущества, но на сей раз это было могущество вассала Римской империи. Для имперской администрации Боспорское царство стало важным пунктом, расположенным на границе двух миров — цивилизации и варваров[624], что позволяло ей если не держать под контролем эту границу, то, по крайней мере, получать достоверную информацию о военно-политической ситуации в степях региона.
Контакты с номадами сыграли важную роль в изменении структуры боспорской армии. Ее основной ударной силой по-прежнему оставалась конница, изображения всадников, вооруженных характерными для этого времени мечами и луками, в большом количестве представлены на каменных надгробиях (рис. 24). Важным нововведением этого времени в военное дело Боспора стала тяжелая аристократическая кавалерия, система вооружения которой была заимствована у сарматов[625]. Тяжеловооруженные всадники-катафрактарии, о которых кратко говорилось выше (см. гл. 2, раздел «Номады и оседлые народы. Соперничество на поле боя» и гл. 3, раздел «Боспор и падение Великой Скифии»), появились в сарматской среде, они имели великолепное защитное вооружение из пластинчатого панциря и конического (каркасного) шлема (рис. 25)[626]. Пример такого нововведения на Боспоре можно видеть на посвятительном рельефе Трифона, обнаруженном в Танаисе (рис. 26; КБН. 1238). На нем изображен всадник в пластинчатом доспехе с коническим шлемом на голове, мчащийся на врага с тяжелым копьем наперевес.
Сцены, связанные с ратными подвигами боспорских конников, представлены на росписях склепов, которые в основном были открыты во время раскопок на горе Митридат в Керчи[627]. Почти все они датируются первыми веками н. э. В их ряду особый интерес представляет склеп Анфестерия, на одной из стен которого изображена многофигурная композиция, представляющая, выражаясь сугубо условно, сцену из степного быта (рис. 27): шатер, приближающиеся к нему вооруженные всадники, длинное копье, прислоненное к шатру, горит с луком, висящим на ветке дерева, и т. д. Л. Г. Нечаева считала, что на росписи этого склепа можно видеть юрту, принадлежащую знатному кочевнику[628]. Правда, сразу надо отметить, что этот шатер никак нельзя назвать юртой хотя бы по той причине, что в плане он имеет не круглую, а, по всей видимости, четырехугольную форму[629]. М. И. Ростовцев видел здесь картину идиллического оттенка, навеянную жизнью пантикапейского «помещика» в степи, среди своих табунов[630]. Предположение, что боспорские аристократы первых веков нашей эры могли вести кочевую жизнь, сейчас не выглядит убедительным. Другое дело, что они были прекрасно знакомы с реалиями быта номадов — их жилищами, особенностями вооружения, снаряжения коня и т. д. Нет сомнения, что эта композиция имеет явный сакральный смысл и связана с представлениями о пребывании усопшего героя в загробном царстве; тем не менее, в ней отразились сугубо земные реалии, близкие и понятные населению Боспора этого времени. Близость степного мира, как видим, наложила отпечаток даже на отрасль искусства, связанного с погребальной практикой.
С отмеченным сюжетом росписи склепа Анфестерия можно связать серию моделей повозок, обнаруженных в боспорских погребениях второй половины I — начала II в. н. э. Они неоднократно привлекали внимание исследователей, которые пришли к заключению об их связи с миром кочевников[631]. По мнению Э. Р. Штерна, эти модели являются подражаниями повозкам, «действительно существовавшим в Скифии»[632]. Его как будто совсем не смущало, что от скифской культуры эти любопытные предметы отделены временным отрезком, по крайней мере, в три столетия. Совсем недавно эти находки были основательно изучены А. М. Бутягиным[633]. Он убедительно показал, что аналогии почти всем моделям повозок можно найти в изображениях на римских фресках. Тем не менее, исследователь связал боспорские находки с обычаем, сложившимся в результате проникновения в греческую среду выходцев из варварского мира, вероятно, из сармато-аланской среды[634]. Среди боспорских моделей в этом отношении особенно любопытна повозка с четырехугольным кузовом и возвышающейся в задней части конструкцией в виде усеченной пирамиды (рис. 28). В кузове сделаны отверстия, возможно, имитирующие окна. В пирамидальной конструкции тоже имеются отверстия спереди и сзади, при этом над передним даже обозначен козырек. Все эти особенности позволяют считать, что боспорская терракотовая модель сделана по образцу кочевнических кибиток. В ней даже предлагали видеть каркасную юрту, поставленную на телегу[635], но опять же надо отметить, что искать здесь юрту вряд ли возможно, а вот определенное сходство с четырехугольным шатром склепа Анфестерия здесь как будто имеется.
Другая существенная особенность рассматриваемого периода заключается в существовании целой серии небольших укрепленных городов, расположенных на сельскохозяйственной округе государства[636]. В их ряду на европейской стороне Боспора очень показательным является исследованное в недавнее время городище Артезиан[637], но наиболее известным и хорошо изученным памятником такого рода по-прежнему остается Илурат[638]. Эта крепость была построена по регулярному плану, ее оборонительные стены первоначально имели толщину приблизительно 2 м, позднее они были усилены и местами достигали 6,40 м. Материальная культура города демонстрирует любопытное смешение греческих и варварских черт. Показательно, что на обломке штукатурки, найденном в одном из илуратских домов, было прочерчено изображение катафрактария (рис. 29)[639].
Некоторые исследователи трактуют этот период как время сарматизации боспорской культуры. Такое представление, восходящее к идеям М. И. Ростовцева[640], нашло развитие в трудах некоторых советских ученых[641]. Естественно, в вопросе о роли сарматского элемента в культуре и истории Боспора недопустима абсолютизация; «сплошной сарматизации» здесь, естественно, никогда не было[642]. Варваризация античной культуры, характерная для всех окраин греко-римского мира этого времени, на Боспоре была связана с сильным импульсом, исходящим не столько с севера, из степей Северного Причерноморья, сколько с востока, из районов расселения меото-сарматских племен в Прикубанье.
В предыдущих разделах этой главы было немало сказано о том, как много дает изучение элитарных курганов Боспора для понимания основных направлений политических, экономических и культурных связей государства с господствовавшими в степи объединениями кочевников. Не будет большим преувеличением сказать, что наиболее показательные погребения такого рода относятся к IV–III вв. до н. э. Для времени позднего эллинизма они очень редки, а вот в отношении римского периода можно признать, что большие курганы насыпались тогда только над царскими гробницами[643], и по этой причине их очень немного. Наиболее замечательным памятником такого рода является гробница с золотой маской (рис. 30), открытая А. Б. Ашиком в Керчи в 1837 г.[644] Автор открытия признал, что в этом кургане была погребена царица. Однако среди драгоценных находок, происходящих из раскопанной им гробницы, было серебряное блюдо, на дне которого начерчено имя боспорского царя Рескупорида. Тогда была высказана догадка, что здесь была похоронена жена этого царя. Вопрос интерпретации погребения в кургане 1837 г., как видим, очень непрост.
Дело осложняется тем, что часть обнаруженных в гробнице предметов характерны для женской субкультуры, но наряду с ними имеются и другие, которые могли принадлежать только мужчине. Современные исследователи спорят, портрет какого царя воспроизводит золотая маска — Рескупорида III (210/211–226/227 гг.) или Рескупорида IV (242–276 гг.)[645]. Среди предметов, связывающих этот археологический памятник со всаднической культурой, — два уздечных набора, состоящие из серебряных удил с пряжкой и остатками кожаных поводов, к которым прикреплены прямоугольные орнаментированные золотые бляхи, украшенные красными камнями. Систему таких украшений обычно называют полихромным стилем. Показательно при этом, что две из золотых блях имеют изображение тамги, принадлежащей династии Тибериев Юлиев (рис. 31)[646].
Анализ письменных и эпиграфических источников, разнообразных археологических материалов показывает, что в истории Боспора этого времени принципиально важное значение имели контакты, с одной стороны, с Римской империей, а с другой — с варварским окружением. Вся эта устоявшаяся система была разрушена в результате вторжения в степи северного берега Понта германских племен готов. Боспор даже стал базой для их морских походов по Черному и Средиземному морям[647]. М. И. Ростовцев вполне обоснованно считал середину III в. н. э. концом греко-иранского периода в истории юга России[648]. Этот рубеж в истории Боспора некоторыми современными исследователями понимается как завершение эллинского периода развития, поскольку тогда, по их мнению, царская династия, восходящая к Митридату, была заменена чисто варварскими правителями, и все государство, как представляется, стало более варварским во всех сферах жизни[649].
Несмотря на это, следует подчеркнуть, что готское вторжение не привело к краху Боспорского государства[650]. В аристократических погребениях этого времени сохраняются традиции предшествующего периода. Очень показательно открытие, сделанное А. Б. Ашиком в 1841 г. В кургане, расположенном по дороге к Аджимушкайским каменоломням, он обнаружил склеп с уступчатым перекрытием[651], который, скорее всего, был построен в IV в. до н. э., но повторное погребение в нем, как показал О. В. Шаров, было сделано значительно поздней — в первой трети IV в. н. э.[652], т. е. уже после готского вторжения. Среди показательных находок из этого комплекса — узда, украшенная золотыми накладками, сходными с аналогичными предметами из погребения с золотой маской (рис. 32), но наряду с ними здесь имеются украшения в виде позолоченных ослиных голов, а также золотая пластинка с изображением крылатой женской фигуры с венком в руке.