Приблизительно в середине II в. до н. э. относительно стабильная ситуация в степях Северного Причерноморья была нарушена, из-за Дона на запад стали продвигаться новые племена номадов[580]. Глубина кризиса, охватившего вследствие этого Северное Причерноморье, как представляется, была прямым результатом того, что в регионе тогда последовательно появилось сразу несколько кочевых этносов. Такое положение, разумеется, никак не способствовало развитию надежного базиса для сложения стабильных варварских этнополитических образований[581]. В соответствии с текстом Страбона (Strab. VII. 3.17), эта вторая волна сарматских миграций может быть связана с роксоланами, языгами и ургами. Вероятно, она включала также сарматов «царских», которые, как говорилось выше, ранее обитали в степях Подонья, Страбон же зафиксировал их уже на правом берегу Днепра[582]. Другую группу, которую следует связывать с этой волной, составляли сатархи. Плиний сообщал, что они перешли Дон (Plin. NH VI. 22), а одна из надписей второй половины II в. до н. э. (IOSPE. I2. 672) фиксирует их уже в районе Крыма[583]. Аспургиане появились на азиатской стороне Боспора (Strab. XI. 2.11), их продвижение сюда можно относить к последней четверти II в. до н. э.[584] Позднее они стали играть очень важную роль в событиях боспорской истории[585]. С. Ю. Сапрыкин придерживается точки зрения, что аспургиан следует связывать не с варварским этносом, а с военными колонистами Боспора, расселенными на царских землях, состав которых был весьма пестрым — сарматы, сатархи и пр.[586] Его трактовка, однако, не представляется убедительной.

Ухудшение военно-политического положения в степях вскоре отразилось на восточных рубежах Боспора. В этом отношении очень показательно разрушение ряда сельских поселений этого района, в том числе такого необычного для Боспора сооружения, как Таманский толос[587]. Негативные явления нарастали очень быстро — результаты археологических исследований последних лет демонстрируют почти полное запустение боспорской хоры к концу II в. до н. э.[588] В истории государства вновь возникла такая ситуация, при которой сельская округа, пострадавшая от вражеских нападений, не могла дать необходимого количества товарного хлеба. Есть веские основания считать, что экспорт зерна из Северного Причерноморья в это время на регулярной основе вообще не мог осуществляться. Полибий даже сообщает об импорте зерна в Понт из Средиземноморья (Polyb. IV. 4–5); ранее такого, как представляется, не случалось никогда.

Пытаясь противостоять натиску с востока, боспорские правители старались заручиться поддержкой царей Крымской Скифии. Некоторые эпиграфические документы, найденные в Пантикапее и Неаполе Скифском, позволяют предполагать, что боспоро-скифский союз на этом этапе был действительно достигнут[589]. К сожалению, эту гипотезу нельзя поддержать археологическими материалами, — погребения позднескифской знати на Боспоре отсутствуют. Правда, надо признать, что в условиях кризиса традиция совершения курганных захоронений на берегах пролива по существу прекратилась.

Здесь, однако, необходимо сделать одну важную оговорку. Союзнические отношения со Скифией в сложившейся тогда военно-политической обстановке вряд ли могли принести для Боспора долговременный позитивный результат. Нет сомнения, что Крымскую Скифию по экономическому и военному потенциалу невозможно равнять с Великой Скифией IV в. до н. э. По этой причине в условиях ухудшения военно-политической обстановки в степях Северного Причерноморья она никак не могла обеспечить Боспору полной безопасности. Боспорские правители были вынуждены выплачивать все возрастающую дань соседним варварам (Strab. VII. 4. 4) и фактически сотрудничать с пиратствующими племенами Северо-Западного Кавказа — ахейцами, зигами и гениохами (Strab. XI. 2.12). Московский эпиграфист В. П. Яйленко предположил даже, что государство в это время находилось на краю катастрофы, то есть его фактической деэллинизации[590], с чем в известной степени можно согласиться. В таких тяжелых условиях Перисад V («Последний») вынужден был передать власть понтийскому царю Митридату Евпатору (Strab. VII. 24. 3–4; IOSPE. I2. 352).