Первая половина III в. до н. э. в истории Северного Причерноморья может быть определена как период нестабильности, связанной с крушением Великой Скифии. Выше было сказано, что к концу IV в. до н. э. она уже внутренне ослабла, и фатальный удар по ней был нанесен новой миграцией восточных номадов — сарматами — около 300 г. до н. э.[536] Это событие вполне можно поместить в ряд великих военно-политических катастроф Древнего мира, сопоставимых с падением персидской державы Ахеменидов и т. п. Скифия была удивительно ярким и самобытным культурно-историческим феноменом, подобного которому в дальнейшей истории Северного Причерноморья найти невозможно.
Первая волна сарматских продвижений с востока, как представляется, была связана с сираками и аорсами; возможно, она включала также сарматов «царских»[537]. Эта миграция вызвала в степях северного берега Понта кризис более глубокий, чем тот, который имел место в первой половине V в. до н. э. (см. гл. 3, раздел «Правление Археанактидов»), он потряс всю систему греко-варварских взаимоотношений в регионе. По свидетельству Диодора Сицилийского, савроматы (сарматы) «опустошили значительную часть Скифии и, поголовно уничтожая побежденных, превратили большую часть страны в пустыню» (Diod. II. 43. 7). Надо признать, что археологические данные не противоречат такому пониманию ситуации в степях Северного Причерноморья.
Вообще же эта ситуация отличалась значительным своеобразием. Складывается впечатление, что сарматы, нанеся серию жестоких военных ударов по Скифии, в силу ряда причин не сумели освоить скифские степи. На сравнительно долгое время эти племена обосновались на востоке, в областях Подонья и Прикубанья, тогда как степи северного берега Черного моря оказались практически запустевшими вплоть до II в. до н. э.[538] Причиной столь необычного феномена, возможно, была кельтская экспансия в области к востоку от Дуная. Совсем не исключено, что в III в. до н. э. в районе Поднепровья столкнулись две волны миграций — восточная (сарматская) и западная (кельтская), и на этой территории существование любых стабильных этнических общностей было невозможно.
Археологическую картину Северного Причерноморья этого времени нельзя представить без кладов, которые, разумеется, следует понимать как свидетельство напряженной военно-политической ситуации, сложившейся в регионе. Они, как правило, включают детали конского снаряжения (уздечки, фалары и пр.), предметы вооружения (мечи, бронзовые кельтские шлемы и пр.) и т. д. Одним из наиболее любопытных памятников такого рода является Федуловский клад, обнаруженный на левобережье Дона. Он известен прежде всего благодаря паре больших серебряных фаларов с изображением головы льва, держащего в пасти копье (рис. 19). Этот клад обычно датируют концом III в. до н. э.[539], что, на мой взгляд, неверно — он принадлежит к более раннему времени, а бляхи, скорее всего, были изготовлены на Боспоре в первой половине этого столетия[540]. Вся система пышной орнаментации фаларов свидетельствует о сохранении традиций боспорских мастеров, создававших шедевры греко-скифской торевтики второй половины IV в. до н. э. Материал их изготовления, как и многих других ранних сарматских фаларов, — серебро, что, на мой взгляд, не случайно. Вполне возможно, что здесь нашла развитие мода, получившая первоначальный импульс далеко от Северного Причерноморья — в армии Александра Македонского. Некоторые древние историки сохранили свидетельство, что перед индийским походом или даже ранее Александр приказал своему войску посеребрить бляхи конской сбруи (Diod. XVII. 57; Curt. VIII. 9; Just. XII. 7. 4).
Для лучшего понимания сложившейся ситуации принципиально важное значение имеют археологические памятники Тираспольской группы в Северо-Западном Причерноморье. Они свидетельствуют о консолидации здесь какой-то группы варваров, пришедшейся на вторую половину III в. до н. э. Об этнической принадлежности этих памятников разгорелась немалая дискуссия[541]. Большинство исследователей как будто склоняются к их скифской интерпретации. Однако из ольвийского декрета в честь Протогена (IOSPE. I2. 32), в котором ситуация этого времени описана весьма выразительно, известно, что скифы не были здесь серьезной военной силой. Для Ольвии основная угроза исходила с двух направлений — с востока и запада. Восточная была связана с кочевниками-сайями, а западная — с галатами (кельтами) и скирами, собравшимися совершить нападение на город вместе с ними. Часть граждан Ольвии, опасаясь этого нападения, решила покинуть родные места и перебраться в более безопасное место. Кто такие эти скиры, с достоверностью сказать невозможно, но очень вероятно, что Тираспольскую группу памятников оставили именно эти варвары[542]. Таким образом, можно считать, что военно-политическую ситуацию в регионе определяли две группировки варваров, одна из которых (сираки, сайи) находилась к востоку от бывших скифских степей, а вторая — на их западной оконечности (скиры) или еще дальше (галаты). Между названными группировками закономерно возникло соперничество за обладание этими территориями, но ни одна из них не была в состоянии одержать окончательную победу, так что степи Северного Причерноморья почти на 70 лет оставались практически «ничейной» землей[543].
Все греческие государства северного берега Черного моря тогда вступили в сложный период адаптации к новым историческим реалиям. Все они, в том числе и Боспор, приблизительно в конце первой трети III в. до н. э. потеряли поселения хоры, всегда наиболее уязвимые при вражеских нападениях[544].
Впечатляющие картины гибели боспорских сельских поселений, ставшей результатом агрессии со стороны варваров, открыты при раскопках в Восточном Крыму[545]. В городских центрах в это время началось активное строительство оборонительных сооружений[546]. Вряд ли можно со стопроцентной уверенностью утверждать, кто конкретно был виновен в обозначенной военной катастрофе, но все-таки есть основания предполагать, что это были остатки скифов, оттесненных в Крым из степей Северного Причерноморья и вынужденных отвоевывать для себя здесь жизненное пространство[547]. Так сложилась Малая, или Крымская, Скифия[548].
Катастрофа боспорской хоры закономерно привела к кризису хлебного экспорта в Средиземноморье. Этот кризис, как представляется, еще более был усугублен тем обстоятельством, что земледельческие племена Прикубанья и других районов, примыкавших к степям, в такой обстановке не могли поставлять на рынок излишки своих хлебных запасов. Следствием этих этнических и военно-политических перемен стал монетный кризис, характерный для всех греческих государств Северного Причерноморья и выразившийся в прекращении выпуска монеты из драгоценных металлов, широком выпуске медной монеты с частой сменой типов, использованием перечеканок и надчеканок[549].
Если рассуждать сугубо умозрительно, то можно предположить, что в азиатской части Боспора, территориально расположенной ближе к районам, занятым сарматами, историческая ситуация должна была складываться не менее, а скорей более драматично, нежели в европейской. В результате происшедших перемен владыки Боспора, как представляется, потеряли власть над некоторыми из меотских племен, подчиненных ими ранее. Вместе с тем реальных свидетельств военных катастроф этого времени здесь почти не зафиксировано[550]. Правда, на Семибратнем городище, одном из очень значимых археологических памятников района, был обнаружен слой пожара, относящийся к рассматриваемому периоду[551], но, даже если его связывать с сарматским нападением, то все равно приходится признать, что вскоре взаимоотношения с пришельцами нормализовались. В связи с этим следует напомнить, что в междоусобице сыновей Перисада за боспорский престол 310/9 гг. до н. э. победу одержал Евмел, поддержанный сираками. Почти нет сомнения, что в дальнейшем он сохранил хорошие отношения со своими союзниками по трудной борьбе. Неудивительно поэтому, что Елизаветинское городище на Средней Кубани уже в конце IV в. до н. э. стало важным центром боспорского влияния в этом регионе[552].
Есть основания считать, что сарматы (сираки) заняли в это время ключевые позиции во взаимоотношениях Боспора с варварским миром, былому союзу со скифами явно пришел конец. В этом отношении весьма показательны некоторые из граффити, прочерченные на штукатурке в святилище Нимфея, прекратившем существование около середины III в. до н. э., т. е. рисунки явно относятся к первой половине этого столетия. Здесь представлены изображения тяжеловооруженных всадников-катафрактариев (о них см. гл. 2, раздел «Номады и оседлые народы. Соперничество на поле боя» и гл. 3, раздел «Последний расцвет Боспорского государства»), а также противостоящих им пеших лучников (рис. 20)[553]. Всадники в конических шлемах и массивных панцирях вооружены длинными копьями. Почти нет сомнения, что так могли запечатлеть только сарматов[554]. Пешие воины-лучники — это, вероятнее всего, скифы. Нетрудно понять, что в сцене боя, представленной на штукатурке, побеждают всадники-сарматы, а лучники-скифы терпят поражение[555]. Если учесть, что скифы разорили поселения хоры европейского Боспора, то вполне понятно, что сарматские победы над ними вызывали у рядовых боспорских жителей вполне понятную симпатию. На мой взгляд, эта симпатия была выражена даже в такой безыскусной форме[556].
Стоит добавить, что весьма любопытная ситуация сложилась в это время в низовьях Дона, то есть практически на пути сарматских походов на запад. Как показали археологические раскопки на Елизаветовском городище, в самом начале III в. до н. э. здесь была основана боспорская колония. Она просуществовала очень недолго и была сожжена в 280–270-х гг. до н. э., возможно, в результате нападения сарматов[557]. Однако почти одновременно с этим событием был основан Танаис[558], ставший вскоре важнейшим центром боспорского влияния в районе Подонья (Strab. VII. 4. 5).