Периоды замирения степи ни в коем случае нельзя признать ни абсолютно спокойными, ни слишком продолжительными. Даже если между номадами и земледельческими государствами имелись соответствующие договоры о размерах дани, количестве и качестве подарков, поставляемых в ставки владык степей, и т. д., напряжение могло возникнуть в любой момент. Один из хуннских вождей, к примеру, угрожал китайцам, что в случае недостаточности или дурного качества этих подарков на них осенью будет послана конница «потоптать хлеб на корню»[341]. Этот пример с полной наглядностью доказывает, что выплаты кочевникам со стороны оседлого населения, в данном случае выступающие в форме подарков, играли важную роль для предотвращения ненужных земледельцам войн[342].
В этом отношении понятней становится поведение татарских послов при дворе московского царя. Адам Олеарий по этому поводу записал: «Такие посольства, как говорят, присылаются ежегодно <...> татарами, хотя никаких важных предложений они и не делают. Приезжают они больше всего ради одежды и подарков, зная, что всегда им дадут чего-нибудь»[343]. В другом месте своего сочинения немецкий путешественник на эту проблему взглянул более глубоко: «Отдаленные татары, со стороны которых он (русский царь. — Ю. В.) часто должен ожидать нападений, приходят ежегодно посольствами и получают деньги; ему как бы приходится покупать у них мир»[344].
О том, какими представлялись кочевникам, так сказать, идеальные взаимоотношения с земледельцами, могут свидетельствовать слова аварского посланника, сказанные византийскому императору Юстиниану, какими их передал историк Менандр Византиец: «К тебе приходит самый великий и сильный из народов; племя аварское неодолимо; оно способно легко отразить и истребить противника. И потому полезно будет тебе принять аваров в союзники и приобрести себе в них отличных защитников; но они только в таком случае будут в дружеских связях с римскою державою, если будут получать от тебя драгоценные подарки и деньги ежегодно, и будут поселены тобою на плодоносные земли»[345].
Варвары, как видим, наряду с прочим, требовали наделения их плодородными землями[346]. О системе использования кочевников в качестве щита на границах оседлых государств говорилось в предыдущем разделе. О подарках кочевникам от правителей оседлых государств тоже говорилось, когда речь шла о контактах Китая со степняками (см. гл. 2, раздел «Восток и запад степного коридора. Сходство в различии»). Тем не менее, стоит сказать, что аварам, по свидетельству того же историка, были направлены «цепочки, украшенные золотом, и ложа, и шелковые одежды, и множество других вещей, которые смогли бы смягчить души, исполненные надменности»[347]. При императоре Юстине Младшем в Византию вновь прибыло посольство от аваров, и вновь прозвучали знакомые нам требования: «Мы пришли сюда взять то, что по обыкновению нам следует, и знай, что невозможно нашему владельцу быть в дружбе с тобою и с римскою державою, пока не будут ему выданы те подарки, за которые он решился не поднимать оружие против римлян»[348]. Император на это ответил, что авары «через меру возгордились» и что подарки они получают «в награду за службу, а не вместо дани»[349].
В отношении подарков необходимо добавить несколько слов, поскольку в архаических обществах они являлись характерной и даже универсальной формой обмена[350]. С формальной стороны этот обмен состоял из трех элементов: давать — брать — возвращать, при этом компенсирующий дар (возвращение) был весьма и весьма важен. Поскольку в даре была заложена, как тогда считалось, магическая сила дарителя, то «отдарок» был абсолютно необходим, при этом он должен был быть, по меньшей мере, равноценным подарку. Отсутствие или неполнота возврата ставили получателя в зависимое положение по отношению к дарителю, это могло привести к возникновению враждебности и даже войнам. Есть все основания считать, что система «подарок — отдарок» являлась целостным социальным феноменом, благодаря которой сохранялся мир, достигались взаимоотношения дружбы и солидарности[351].
Полностью соглашаясь с этим выводом, невольно обращаешь внимание на то, что в исторических источниках можно найти немало примеров, так или иначе связанных с подарками кочевникам со стороны оседлых государств, а вот свидетельств об их «отдарках» не очень много. Тем не менее, в китайских источниках такие данные имеются. Императрица Люйхоу, к примеру, отправила шаньюю сюнну две императорские повозки и две четверки лошадей. «Шаньюй ответил 1000 голов лошадей; после этого сюнну, заключив мир и родство, стали равным [Китаю] государством»[352]. Другой пример — князь Усунь договорился с императорским двором, что ему будет дана в жены княжна императорского рода, за это были представлены «сговоренные дары» в размере 1000 голов лошадей[353]. Китайская письменная традиция сохранила в высшей степени показательный рассказ о разговоре, состоявшемся между императором Поднебесной Гао-цзы (471–499 гг.) и его посланником к номадам. Чиновник заметил, что варвары вели себя очень неучтиво и по этой причине надо бы отказаться от их подарков. Император в ответ на это сказал: «Подношение предметов, выращенных на поросших травой землях, — постоянное правило для наших слуг. Отказаться от его подношений — значит оттолкнуть его от себя. Тогда, если бы он захотел исправиться, дорога к этому для него была бы закрыта»[354]. По той же самой причине некоторые варварские вожди, совершившие неугодные для Китайской империи деяния, порицались, но все-таки получали обычные дары, к примеру, 120 кусков шелковых тканей[355].
В Северном Причерноморье все обстоит не совсем так. Тем не менее, о подарках варварам можно судить на основании ольвийского декрета в честь Протогена (IOSPE. I2. 32). Из этого эпиграфического документа известно, что Ольвию донимал поборами Сайтафарн, царь сайев, в которых обычно видят царских сарматов[356]. В трудное для города время настоящим «спасителем отечества» выступал Протоген, о деяниях которого стоит привести несколько выдержек из декрета в переводе В. В. Латышева. В самом начале документа говорится, что «когда царь Сайтафарн прибыл в Канкит[357] и требовал даров, дававшихся ему по случаю проезда, а общественная казна была пуста, он по просьбе народа дал 400 золотых». Чуть ниже читаем, «<...> когда явились во множестве сайи за получением даров, а народ не мог им дать и попросил Протогена помочь его (народа. — Ю. В.) стесненным обстоятельствам, он, выступив, предложил 400 золотых». В другом месте декрета сказано: «<...> когда царь Сайтафарн явился на ту сторону[358] за дарами и архонты, созвав народное собрание, объявили о прибытии царя и о том, что в казне нет никаких сумм, Протоген, выступив, дал 900 золотых». Далее говорится, что он вошел в посольство, которое должно было доставить собранные средства царю. Однако тот, «недовольный дарами, разгневался и выступил в поход». Очевидно, Протогену стоило немалых трудов и дополнительных трат, чтобы отвести угрозу от родного города, но об этом мы ничего не знаем.
Картина, обрисованная в декрете, на мой взгляд, очень показательна. Царь сайев требовал подарков даже за то, что проезжал мимо Ольвии, т. е., как можно полагать, не совершал нападения на нее. Очевидно, таким же сугубо грабительским образом к ольвиополитам относились и другие предводители кочевников в подобных ситуациях. Вот только об «отдарках» с их стороны в исторических источниках сведений нет вообще. Во всяком случае, мне они неизвестны. Конечно, можно допустить, что какой-нибудь вождь номадов послал щедрому боспорскому или ольвийскому дарителю пару коней или стадо овец, но это допущение является чисто умозрительным. Закономерно возникают сомнения в применимости системы «подарок — отдарок» к контактам между земледельцами и кочевниками в Северном Причерноморье. Но так ли это? Не исключено, что здесь получил распространение совсем другой взгляд на смысл «отдарка». Возможно, ответ на поставленный вопрос содержится в словах посла аваров к императору Юстину Младшему, которые частично были процитированы выше. По сообщению историка Менандра, он требовал от византийского императора увеличения числа подарков, заявляя при этом, что «мы (авары. — Ю. В.) отдарили (выделено мною. — Ю. В.) тем, что не нападали на римские (византийские. — Ю. В.) владения, хотя и имели на это право»[359]. Как видим, авары рассматривали мир с Византией как своего рода подарок империи. Вполне вероятно, что такого же мнения придерживались и другие кочевники припонтийских степей в подобных ситуациях. Вспомним о мирных проездах царя Сайтафарна мимо Ольвии, за которые грекам следовало щедро заплатить.
В системе распределения подарков вождям варварских народов в Византийской империи однажды произошел случай, который сейчас может показаться курьезным, но он, конечно, вполне укладывается в русло двуличной византийской политики. Прокопий Кесарийский в «Войне с готами» рассказывает, что гунны-кутригуры[360] «ежегодно получали от императора большие дары, но тем не менее, переходя Истр, они вечно делали набеги на земли императора, являясь то союзниками, то врагами римлян» (Procop. BG. IV. 5. 15–16). Юстиниан, решив покончить с этим, направил послов к гуннам-утигурам и, «богато одарив их деньгами», уговорил этих номадов немедленно двинуться на кутригуров (Procop. BG. IV. 18. 21). Те, пригласив себе на помощь две тысячи готов, выступили против соплеменников и полностью разбили их в сражении. Часть побежденных вместе с женами и детьми бежали в Византию и просили Юстиниана о защите. Тогда-то император и повелел им поселиться в местечках Фракии. Царь утигуров Сандил, узнав об этом, пришел в сильное раздражение, поскольку византийцы охотно приняли своих врагов, примерно наказать которых совсем недавно просили утигуров. Послы Сандила к императору с огромной обидой заявили, что верные ему утигуры продолжают жить в бедности, а побежденным ими кутригурам «дается возможность наедаться хлебом, они имеют полную возможность напиваться допьяна вином и выбирать себе всякие приправы <...>, они могут и в банях мыться, золотом сияют эти бродяги, есть у них и тонкие одеяния разноцветные и разукрашенные золотом» (Procop. BG. IV. 19. 16–17). Решив одну проблему с помощью утигуров, Юстиниан сумел избавиться и от другой, которая вполне могла перерасти в конфликт. Прокопий по этому поводу отметил: «Император, всячески обласкав их (послов утигуров. — Ю. В.) и утешив массой даров, в скором будущем отправил назад» (Procop. BG. IV. 19. 22). Как тут не вспомнить известную сентенцию — «мавр сделал свое дело».
Цитата из «Войны с готами», приведенная в начале предыдущего абзаца, содержит авторитетное свидетельство о том, что богатые подарки не сдерживали кутригуров от нападений на имперские владения. Еще резче по поводу практики таких выплат Прокопий высказался в «Тайной истории», указывая на ее очевидную пагубность (Procop. Anecd. XI. 5–9; XIX. 6). Приведу лишь одно его суждение: «Огромное количество государственных ценностей он (Юстиниан. — Ю. В.) отдавал гуннам, которые то и дело являлись к нему, и в результате земля римлян оказалась подверженной частым вторжениям. Ибо, отведав римского богатства, эти варвары уже были не в силах забыть сюда дорогу» (Procop. Anecd. VIII. 5–6). Сходные оценки такой практики можно найти и в китайских документах, авторы которых указывали, что взятки, которые отправлялись предводителям хунну, не гарантировали спокойствия на границах, но являлись доказательством беспомощности государства[361].
Важным регулятором взаимоотношений мира цивилизации и мира степных кочевников, разумеется, был институт династических браков. Ваше уже говорилось, что к владыкам номадов направлялись китайские принцессы различных уровней их сложной иерархической лестницы (см. гл. 2, раздел «Восток и запад степного коридора. Сходство в различии»)[362]. Такая практика, разумеется, была характерна не только для взаимоотношений хуннов и китайцев.
Еще одним регулятором взаимоотношений двух миров, призванным обеспечить спокойствие на границах, несомненно, был институт заложничества. Опасаясь беспокойных соседей, земледельцы, вероятнее всего, специально оговаривали положение, при котором к ним «на воспитание» присылались сыновья вождей номадов. По этой причине неудивительно, что ко двору императоров Поднебесной неоднократно посылались сыновья вождей хуннов[363]. Как можно полагать, это был старший сын, наследовавший престол. В китайских хрониках имеется сообщение о том, что после смерти шаньюя император отпустил заложника в орду, но на смену ему был послан другой, так что братья встретились по дороге[364]. Эту практику использовала и русская администрация Астрахани. Адам Олеарий в своем сочинении отметил, что в Астраханском кремле в качестве заложников содержится несколько человек из татарских мурз, «чтобы не было оснований ожидать мятежа»[365].
Отвлечемся, однако, от этих аспектов сосуществования двух миров и обратимся к более фундаментальным проблемам экономических взаимоотношений. «Пусть ваши овцы будут жирными!» — так звучит традиционное приветствие скотоводов Монголии, уходящее корнями в глубокую древность[366]. Это неудивительно, поскольку главное богатство кочевников Евразийских степей, да и не только их одних, всегда заключалось в стадах, прежде всего, в конях и мелком рогатом скоте[367]. Со своими стадами они могли передвигаться по маршрутам сезонных перекочевок из района летовок в районы зимников и обратно, при этом амплитуда кочевания, т. е. расстояние между двумя крайними точками, могла сильно варьировать в зависимости от местных условий, достигая 1000 км[368]. На своем пути номады легко могли пересекать водные преграды (рис. 7), а также и государственные границы, — к примеру, киргизы в XIX в. кочевали то на русской, то на китайской территории[369].
Такую систему подвижного скотоводства, в принципе, можно трактовать как оптимальную форму экономического освоения зоны степей и полупустынь с их высокопродуктивными кормовыми угодьями[370]. Следует особо подчеркнуть, что перекочевки номадов не были бессистемными блужданиями по степным просторам в поисках лучших пастбищ. Напротив, в обычной обстановке маршруты их передвижений были строго определены, пользование пастбищами и источниками воды регламентировано и т. д.[371]. Г. де Рубрук писал о татаро-монголах, что «всякий (их) начальник знает, смотря по тому, имеет ли он под своей властью большее или меньшее количество людей, границы своих пастбищ, а также где он должен пасти свои стада зимою, летом, весною и осенью»[372]. Такое положение, конечно, было характерно для всех кочевых народов, в противном случае в системе кочевого скотоводства воцарился бы полный хаос[373].
Здесь следует обратить внимание еще на одно в высшей степени важное обстоятельство, связанное с устойчивостью маршрутов кочевания. Русский путешественник по Монголии Г. Н. Потанин выразил результаты своих наблюдений следующим образом: «Зависимость населения от физических условий страны при низших степенях культуры так велика, что установившиеся в стране направления миграций остаются те же в течение длительного ряда годов, несмотря на смену народностей»[374]. Это наблюдение было в полной мере подтверждено археологическими исследованиями районов летнего и зимнего кочевания гуннов. Летние стоянки располагались в непосредственной близости от рек, а зимники — вдали от них, в возвышенных частях предгорий. Исследователи при этом отметили парадоксальный факт их полного соответствия с современными маршрутами перекочевок[375].
Пребывание на зимних пастбищах — непростое время для кочевнической экономики. Обильные снегопады или гололеды могли привести к падежу скота. В это время в стаде в высшей степени важной становилась роль лошади, поскольку только лошадь, умеющая тебеневаться, т. е. добывать траву из-под снега, «при глубине снежного покрова до 40 см, могла обеспечить овцам и крупному рогатому скоту доступ к пастбищной растительности»[376]. Неудивительно, что именно лошадь стала основой социальной дифференциации, показателем богатства, мерилом благосостояния жителей степей.
Обращаясь к более широкой теме, необходимо сказать, что кочевая экономика никогда не могла быть самодостаточной, автаркичной, и по этой причине номады стремились всеми возможными способами добыть дополнительные средства к существованию. Даже при ее нормальном функционировании многое зависело от других, главным образом, оседлых обществ, которые, по выражению А. М. Хазанова, создавали своего рода «гарантийный фонд», необходимый для жизнеобеспечения номадов[377]. Дополнительные средства могли быть получены различными путями: обмен с земледельцами, участие в международной торговле (сопровождение караванов и пр.), наемничество и т. д.[378] О грабительских набегах, обложении земледельцев данью, вымогании у них «подарков», а также о завоеваниях и прямом подчинении оседлых народов уже было сказано выше
Говоря о различии культурно-хозяйственных типов кочевых скотоводов и пашенных земледельцев, следует еще раз подчеркнуть, что первые, в отличие от последних, не могли жить замкнутым обществом, поскольку всегда нуждались в ремесленной и земледельческой продукции. Естественно, все это номады могли взять, так сказать, «по праву», то есть путем откровенного насилия, но если соотношение сил было не на их стороне, то тогда включались механизмы торгового обмена. В подтверждение такого положения приведу некоторые наблюдения специалистов. В отношении монголов Б. Я. Владимирцов подчеркивал, что из насущных предметов им недоставало «муки, оружия, а затем всяких "предметов роскоши" прежде всего тканей»[379]. Венгерский этнограф А. Рона-Таш отмечал: «Кочевое общество с его экстенсивным скотоводческим хозяйством не могло обеспечить себя всеми предметами повседневного обихода»[380]. Это толкало номадов к торговым связям с земледельцами, при этом, наряду с продуктами земледелия, «кочевники увозили с собой предметы роскоши, ткани, ювелирные изделия, оставляя взамен скот, меха, кожи и другую продукцию»[381]. Т. А. Жданко также считает, что «кочевники не могли существовать без продукции земледелия и ремесла и регулярно обменивали скот, кожу, шерсть на хлеб и ремесленные изделия»[382]. И. Я. Златкин даже полагал, что «на всем протяжении Евразийских степей кочевое скотоводство приобретало характер устойчивого и развивающегося производства в тех случаях, когда оно находило там рынок сбыта для излишков и источник снабжения продуктами оседлых земледельцев и ремесленников»[383]. Такое положение нашло отражение даже в таджикской народной пословице, на которую обратил внимание академик В. В. Бартольд, — «нет турка (кочевника. — Ю. В.) без таджика (земледельца. — Ю. В.)»[384]. Совсем не исключено, что в данном случае он опирался на изречение Махмуда Кашгари, тюркоязычного автора XI в., которое гласит: «Нет тюрка без тата (таджика), нет шапки без головы»[385]. Количество подобных примеров можно было бы расширить практически безгранично[386]. Все они убеждают нас в том, что кочевники в силу специфики их хозяйственной системы были заинтересованы в торговле с земледельцами, легко вступали в контакт с ними, подчас отстаивая свое право на торговый обмен силой оружия.
Есть все основания считать, что кочевники были заинтересованы в торговле с земледельцами больше, чем те в торговле с кочевниками[387], при этом необходимо особо подчеркнуть, что для номадов торговля была нужна не ради получения коммерческой выгоды, а ради самого их существования[388]. Такое положение стало одной из причин того, что культурное различие в мире номадов, по мнению Т. Барфилда, во многом определялось тем обстоятельством, какой центр оседлых цивилизаций являлся для них основным партнером: Китай, Иран или Европа[389].
Еще раз возвращаясь к Китаю, следует признать, что эта империя в идеале вполне могла быть автаркичной, однако торговля со степью здесь существовала почти всегда и запрещалась лишь периодически. Эта торговля была явно направлена не на получение каких-то крупных экономических выгод для китайцев, а на замирение опасных соседей[390]. О. Латтимор называл ее gift-trade, считая, что она была политическим, а не экономическим фактором[391].
Понимание экономических связей номадов с земледельцами, как видим, сопряжено с целым рядом очень непростых проблем. В научной литературе они, однако, порой стали трактоваться в сугубо функциональном аспекте. Ж.-П. Дигар, к примеру, рассматривает взаимодействие кочевых и оседлых народов в экономической сфере как форму производственной специализации, хотя участники этого взаимодействия, по его мнению, не могли в равной степени получать выгоды от сотрудничества[392]. Сходным образом понимает эту проблему Б. В. Андрианов, он пишет: «Между зоной кочевников и оседлых земледельцев устанавливались своеобразные формы взаимного экономического приспособления, разделения труда, торгового обмена, общественно-политического и культурного взаимодействия...»[393] Г. Е. Арешян также склонен говорить о роли номадов в межэтническом разделении труда[394]. Еще в 70-е годы ХХ в. наметилась тенденция рассматривать номадов и оседлых земледельцев как своего рода полярные комплиментарные оппозиции[395], как «сектора» единой экономики[396]. Однако все эти разговоры о межэтническом разделении труда или своего рода трудовой кооперации между номадами и земледельцами, возможно, имеют смысл для отдельных ситуаций в конкретных районах современного мира, но в общеисторическом плане для пояса Евразийских степей они вряд ли хоть сколько-нибудь продуктивны. И дело здесь не только в военном превосходстве кочевников, о чем так много было сказано выше. Даже в мирной обстановке оседлый крестьянин, как писал В. В. Радлов, беззащитен перед кочевником[397]. При конфликтах внутри кочевых сообществ, угоне скота и т. п. номады могли выследить обидчиков, собрать необходимые силы и защитить свои права, а вот у крестьян в подобном конфликте с подвижными скотоводами это вряд ли получалось. По этой причине «среди оседлого населения кочевники слывут разбойниками и ворами и считаются нежелательными соседями»[398]. Ситуация, описанная В. В. Радловым, представляется достаточно типичной, а значит, о «полярной комплиментарности» при таком положении можно предполагать лишь с очень большой натяжкой. В этом плане большего внимания заслуживают идеи, высказанные другими исследователями. С. А. Плетнева, к примеру, признавала возможность симбиоза между кочевническими и земледельческими обществами, но обоснованно считала, что этот симбиоз чаще всего был насильственным, и насилие при этом исходило со стороны кочевников[399]. В. М. Массон также склонялся к мысли о взаимодействии, а не противопоставлении мира номадов и мира древних цивилизаций, но это взаимодействие, по его мнению, могло быть как конструктивным, так и деструктивным[400]. Периоды относительно мирного сосуществования двух миров, как уже неоднократно говорилось выше, сменялись катастрофами, и для достижения хотя бы видимости взаимопонимания требовалось немалое время.
Конечно, кочевнические объединения нельзя считать сугубо грабительскими или хищническими. Между каждой крупной группой номадов и оседлым обществом (обществами) всегда существовал своего рода симбиоз, развитие которого могло варьировать в зависимости от интенсивности прямых и косвенных связей. Как справедливо заметил О. Латтимор, ни экономика, ни социальная структура, ни особенности политической истории номадов не могут быть адекватно оценены при игнорировании этого феномена[401].