Я машинально приказал имплантату объяснить мне происходящее. Пилотские базы содержали в себе десятки, если не сотни тысяч вариантов решения разных проблем и нештатных ситуаций.

Если говорить как в учебнике по астрономии, то мы вляпались в зону гравитационного искажения сложного типа. Не чёрная дыра — слишком слабо. И не нейтронная звезда — нет характерного излучения. И даже не классический гравитационный линзовый объект. Перед нами была рваная аномалия пространства-времени, образованная наложением нескольких факторов. Массивный объект, давно схлопнувшийся или ушедший за пределы наблюдаемого диапазона — возможно, коллапсировавшее ядро звезды. Остаточная энергия гиперпереходов, накопленная за десятки или сотни лет. Кто-то очень часто «нырял» здесь в гипер и обратно, разрыхляя локальную метрику пространства. Сдвиг фаз вакуума — редкая и крайне неприятная штука, при которой само пространство перестаёт быть однородным.

В нормальных условиях пространство описывается простой моделью: три измерения, плюс время, гладкая геометрия. Здесь же эта геометрия была порвана, как старая карта, склеенная скотчем.

Звёзды «дрожали» не потому, что двигались. Они находились в разных временных фазах относительно нас.

— Это гравитационный котёл… — выдохнул Баха. — Слои пространства трутся друг о друга.

«Корректировка», — добавил Федя. — «Терминология: многослойная кавитационная зона. Внутри — хаотические перепады плотности пространства-времени. Аналогия: корабль внутри бурлящего водоворота, где сама вода периодически исчезает».

Я сглотнул.

— То есть мы сейчас… не совсем существуем?

«Мы существуем. Но не целиком в одном месте».

Именно это и было самым опасным. Корабль СОЛМО построен по такой технологии, что он чувствует пространство, а не просто рассчитывает его. И сейчас он чувствовал… боль. Реальную, почти животную. Его оболочка реагировала судорогами: живой металл на стенах то уплотнялся, то разжижался, пытаясь подстроиться под меняющуюся кривизну пространства.

— Если мы начнём манёвр… — начал Баха.

— Нас размажет, — закончил я. — По слоям.

Пилотские базы, что давали мне информацию были беспощадны: Любая активная тяга в зоне сильной гравитационной неоднородности приводит к усилению приливных сил. Проще говоря — корабль порвёт не сразу, а аккуратно, как тряпку по швам.

— Тогда что делать? — тихо спросила Кира. Без язвы. Это было плохим признаком.

Я закрыл глаза пытаясь найти решение. Не многие из пилотов попавших в такие ситуации делились потом своим опытом с другими. Выживших кораблей было на столько мало, что их можно было пересчитать по пальцам одной руки. И каждый из выживших действовал по-своему. Универсального решения не было. Но в теории, вся было просто, и я решил прислушаться к совету имплантата.

— Мы не будем выходить из аномалии, — сказал я. — Мы позволим ей нас вынести.

— Это как⁈ — Баха аж всплеснул руками.

— Как соринку в водовороте. Без тяги. Без векторов. Без попыток «рулить».

«Подтверждаю», — неожиданно поддержал Федя. — «Рекомендован режим: полная пассивная стабилизация. Отключение активных полей. Переход в состояние гравитационного дрейфа».

Кира посмотрела на меня внимательно.

— Ты уверен?

— Нет, — честно ответил я. — Но это единственный вариант, при котором нас не разорвёт гарантированно.

Баха замер на секунду, потом резко выдохнул и начал действовать.

— Ладно. Глушу всё, что можно. Двигатели — в минимум. Поля — в спящий режим. Всё, готовьтесь, мы… падаем.

Это ощущение было хуже любого удара. Как будто исчезла опора. Будто ты стоял на твёрдом полу, а он внезапно оказался иллюзией. Гравитация внутри отсека пропала полностью. Нас мягко потянуло куда-то… не вниз, а вбок, по кривой, которую невозможно было представить.

Звёздное поле на экране визора начало медленно скручиваться. Не вращаться — именно скручиваться, как мокрая тряпка. Тень справа растянулась, стала глубже, а газовый хвост слева рассыпался на слои.

«Мы движемся вдоль градиента плотности пространства», — комментировал Федя. — «Скорость — не линейная. Время локально ускоряется».

— Это ещё как понимать? — пробормотала Кира.

— Если совсем просто, — ответил я, — мы сейчас вылетаем отсюда быстрее, чем кажется. Для нас прошло минуты. Снаружи… может пройти что угодно.

Корабль вдруг перестал дрожать. Живые стены расслабились. Металл стал плотным, уверенным. СОЛМО нашёл поток. И потом — резкий, но мягкий щелчок. Не удар. Скорее, ощущение, что тебя наконец вытащили из тесного, неудобного положения. Звёзды встали на места. Газовый хвост исчез. Тень схлопнулась в ничто.

Сенсоры синхронно перезагрузились, один за другим. Пространство снова стало… обычным. Трёхмерным. Послушным. Предсказуемым.

— Мы… живы? — осторожно спросил Баха.

Я посмотрел на показания.

— Более того. Мы в стабильной зоне. И, судя по фону… далеко не там, где планировали.

Кира выдохнула и впервые за долгое время усмехнулась по-настоящему.

— Ну, значит, всё как всегда. Хотели одно — получили чёрт знает что.

Мой симбиот подвел итог:

«Аномалия пройдена. Потерь нет. Вывод: пассивное взаимодействие с искажённым пространством увеличивает вероятность выживания. Рекомендация: избегать гравитационных аномалий».

— Умный, да? — сказал я и откинулся назад. — Теперь то и я это знаю. Нам просто повезло, но могло и не повести. Если бы мы были не на корабле постройки СОЛМО, который может сам адаптироваться, а в консервной банке постройки людей, нас бы там ещё при выходе на куски порвало.

Симбиот промолчал, а корабль тихо гудел. Живой. Целый. Теперь оставалось только узнать, куда мы попали, найти координаты системы Жива, вокруг которой вращался Мидгард, и вернутся к своим. Мелочи, по сравнению с тем, что мы пережили.

Я первым делом мысленно приказал навигационному узлу найди координаты этого места, чтобы узнать где мы. На визоре всплыло поле координат. Система. Дальняя. Я смотрел на цифры и чувствовал, как на затылке холодеет. Не потому что страшно. Потому что знакомо. Не по памяти — по… метке. У имплантата, у Феди, у самого корабля в структуре было что-то вроде рефлекса: «не лезть».

— Ну? — спросила Кира, уже пришедшая в себя и снова обретшая привычный тон. — Где мы? Только не говори, что «в жопе вселенной», это и так понятно.

Я не ответил сразу. Сначала вытащил самое главное: источник выбора.

В навигационной базе корабля висели тысячи точек — узлы, стоянки, аварийные коридоры, места, где СОЛМО когда-то… жил. Я тогда, в прыжке, выбрал одно из них наугад, просто чтобы потом «подправить» выход и не вылететь в камень или в звезду. Слепой выбор.

А теперь этот слепой выбор смотрел на меня с экрана как приговор.

— Мы не в системе Жива, — сказал я наконец. — Мы… в старом промышленном секторе СОЛМО.

Баха моргнул.

— Промышленном… секторе?

Я кивнул на координаты.

— В бывшем промышленном секторе. Он тут был когда-то. Судя по маркерам — крупный. Очень крупный. Потом… бросили.

Федя вклинился как всегда в самый «подходящий» момент, он тоже через меня имел связь с кораблем, и нашел нужную информацию для своего носителя: «Объект: „Сектор переработки и сборки. Узел 12–B“. Статус: эвакуация завершена. Причина: формирование устойчивой аномалии класса „клин“. Рекомендация: не приближаться к центральной зоне».

— «Клин»… — повторил Баха. — Это… короче говоря, СОЛМО тут обосновалось несколько миллионов лет назад, когда система была стабильна, а потом ядро звезды пошло в разнос. В добавок они сами, бесконечными прыжками в гипер создали тут не стабильное поле пространства… Я прав?

«Да».

Коротко. Жёстко. Без вариантов.

Я переключил внешний обзор на широкий. Сенсоры сначала упирались в шум — тут всё было забито мусором, полями, остаточной активностью, как радиопомехами на старом приёмнике. Потом картинка стабилизировалась, и мы все одновременно замолчали.

Потому что это было… эпично и некрасиво.

Красиво бывает, когда космос пустой и чистый. Когда звёзды далеко, а твой корабль — единственная пылинка. Здесь же космос был захламлён.

Перед нами висело поле объектов. Плотное, беспорядочное, бесконечно протяжённое. Оно не вращалось вокруг планеты и не держалось на гравитации — оно просто дрейфовало, склеенное остаточными полями и старой инженерией. Как гигантская мусорная куча, которую никто не решился разгребать.

— Охренеть… — прошептала Кира. И это было не восхищение, а чистая человеческая растерянность.

Это была свалка СОЛМО. Гигантская свалка! Целые секции доков — как позвоночники космических китов, сплетённые в пучки. Станции — полураскрытые, с распахнутыми «лепестками» шлюзов, будто они замёрзли в момент эвакуации. Корабли — десятки, сотни… разных поколений: одни — гладкие и живые, будто ещё недавно дышали; другие — грубые, угловатые, с примитивными ребрами, как ранняя эволюция их технологий.

Баха тихо свистнул.

— Это же… музей. Только без табличек и без охраны. И всё — списанное.

Я приблизил картинку. Сенсоры подсветили сигнатуры. Пассивные. Полуживые. Мёртвые. Некоторые объекты держали в себе остаточную энергию — как тлеющие угли в костре, который давно никто не раздувал.

— Почему они это не утилизировали? — спросила Кира. — Почему просто бросили?

Я не успел ответить — ответил симбиот.

«Причина: аномалия. Обработка и утилизация невозможны из-за нестабильности зоны. Оставлено как буферный пояс. Дополнительно: это место отмечено как „мёртвый сектор“ — зона, в которой СОЛМО не гарантирует сохранность структуры».

— Буферный пояс… — повторил я, и внутри стало неприятно пусто. — То есть они сами сделали из этого… заслон. Мусорный вал. Чтобы аномалия не жрала всё остальное.

Баха быстро перебирал данные, как будто пытался найти в этом хоть что-то логичное.

— Координаты… да, действительно… — Он ткнул в строку навигации. — Точка была в базе. Помечена как «узел обеспечения». Старый. Заброшенный. И… вот эта пометка: «точка выхода не безопасна». То есть мы прыгали наугад, и из тысяч вариантов случайно выбрали место, где нас могло размазать по космосу в блин меньше молекулы толщиной. Да мы просто везунчики.

Кира хмыкнула.

— Не удивлена. Если у Найденова будет выбор между безопасной и тихой звездной системой и космической помойкой, он выберет последнее даже не задумываясь. Это у него инстинкты. Из помойки едим, в помойках ковыряемся, на раздолбанной помойке летаем, на людей уже не похожи…

Я добавил зум на дальнюю область. И там, в глубине, уже не мусор, а тень. Настоящая. Густая. Как будто кто-то вырезал кусок космоса и забыл вставить обратно. Это и был тот самый «клин». Аномалия. Причина эвакуации. Она не светилась, не вращалась, не излучала. Просто ломала перспективу. Пространство вокруг неё чуть-чуть… не совпадало само с собой.

— Меня сейчас стошнит от всей этой херни — Я мрачно обозревал окрестности. — Может ты Кира и права, чем дальше, тем всё хуже и хуже. Надо валить отсюда.

Баха прокашлялся.

— Ладно. Ну чего вы такие мрачные? Не всё так плохо. Если это промышленный центр… тут должны быть ресурсы. Запчасти. Энергоблоки. Может даже стабильные доки, где можно восстановить часть систем корабля. И… — он замялся, глядя на меня. — Может всё же пороемся тут, прежде чем уходить?

Я молчал секунду. Потом кивнул.

— Да. Согласен. Просто так уходить глупо, раз уж мы тут. Надо хотя бы разведать. Но аккуратно. Эта свалка не просто так. СОЛМО бросает вещи только тогда, когда они опаснее, чем полезны.

Корабль, как будто подтверждая мои слова, дал мягкий толчок — и сам начал медленно поворачивать нос в сторону ближайшего скопления конструкций. Туда, где среди обломков маячили относительно целые кольца дока — огромные, как орбитальная верфь, только мёртвая.

Кира стиснула зубы.

— Ну что, командир? — она на секунду улыбнулась, правда без веселья, устало. — У нас очередная экскурсия по кладбищу? Помню было у нас уже такое, и всё это плохо закончилось. Помнишь блуждающую планету? Куча моих парней тогда зазря погибла.

— Не зря! — я скрипнул зубами — Мы нашли тогда оружие и кучу всего полезного, что помогло нам в нашей борьбе! Не обвиняй меня в их гибели! Я за их спинами не отсиживался, я, как и ты и они, тогда тоже рисковал своей жизнью!

— Прости — Кира явно пожалела о сказанном — Ляпнула не подумав. Ты прав, они не зря погибли, и ты не виноват. Но всё равно, это было… не правильно. И сейчас у меня как будто дежавю.

— Не переживай — Я криво усмехнулся — Сейчас мы будем рисковать только собой.

Я положил ладонь на пульсирующую панель. Корабль ответил дрожью — как живое существо.

— И это не кладбище. Живых тут скорее всего никогда не было. Разве что пленные биоформы АВАК. Но и это не совсем разумная жизнь, а просто биотехноидная система. Те же роботы, только построенные по другой технологии. Разве что тут держали кого-то из наших новых союзников… — сказал я. — Не бери в голову короче, считай, что это не кладбище, а свалка. На кладбище хотя бы тишина и порядок. А здесь… здесь СОЛМО бросил то, что даже ему самому было стрёмно трогать.

И мы медленно вошли в поле старого железа и композита — в гигантский, бесконечный хлам, где среди вечного молчания могли быть и спасение, и ловушка.

Сначала казалось, что мы просто летим через мусорное поле. Потом я понял: это не поле. Это система. Своя, со своими «улицами», тупиками, мёртвыми развязками и старой логикой, которую уже никто не поддерживает, но она всё ещё держит форму.

Корабль СОЛМО шёл не по прямой — он выбирал траекторию так, будто помнил, где тут раньше были коридоры движения. Где-то в глубине корпуса дрожали мембраны сенсоров, как нервные окончания. Он не просто «видел» — он узнавал.

— Смотри, — Баха как заворожённый смотрел на открывшуюся нам картину. — Тут… орбитальные доки. Несколько. И это не просто кольца — это были сборочные рамки. Под них заводили корпус, и он… выращивался.

Кира скривилась.

— Вот блин, я опять представила, как они это делают. Уберите из моей головы слово «выращивался».

Я молча кивнул и дал команду приблизиться к ближайшему относительно целому объекту. Кольцо дока висело в темноте, как гигантская кость. Рёбра каркаса были оплетены тем, что когда-то было живым композитом, но теперь стало сухим, тусклым, покрытым пятнами кристаллизации. Сенсоры нашего корабля скользнули по поверхности — и я увидел тысячи мелких меток. Это были и не буквы, и не символы, скорее… шрамы.

Федя перевёл: «Метки утилизации. Метки эвакуации. Метки карантина».

— Карантин? — напрягся Баха.

«Да. Для отдельных секций. Причина: нестабильное поле. Риск самопроизвольной активации».

Кира тихо выругалась.

— То есть тут может внезапно «ожить» какая-нибудь старьё?

— Не «ожить», — буркнул я. — Скорее… вспомнить, что она когда-то была кораблём.

Мы прошли вдоль каркаса, обходя крупные обломки. Внешний обзор показывал всё больше и больше деталей — и чем больше деталей, тем хуже становилось на душе.

Потому что это была не свалка по принципу «сломалось — выбросили». Это было кладбище технологий, где лежали целые эпохи СОЛМО, сваленные слоями: сверху — относительно новые формы, гладкие, гибкие, похожие на живую ткань; ниже — старые, грубые, с жёсткими ребрами и большими технологическими швами, как у ранних прототипов. И всё это — в одном месте. В одном «мешке».

— Они сюда всё стаскивали, — тихо сказал Баха. — Всё, что нельзя было оставить в рабочих секторах.

— И всё, что нельзя было спокойно утилизировать, — добавил я.

Корабль вдруг подал короткий импульс тревоги. Не сиреной — спазмом в стенах. Как будто кто-то снаружи прикоснулся к нему холодным пальцем.

«Пассивный захват поля», — сообщил симбиот. — «Внешняя структура пытается резонировать с оболочкой корабля. Риск: паразитная синхронизация».

— Говори нормально, — процедила Кира.

«Нас пытаются перехватить».