Манипуляторы остановились, замерли в исходных позициях. Камера снова стала выглядеть пустой и стерильной, будто ничего необычного в ней и не происходило. Только на экранах висела разрезанная структура — немое доказательство того, что мы имеем дело не с «узниками», а с чем-то совсем другим.

— Принято, — сухо ответил медик. — Начинаем сортировку. Критерии: степень деградации, следы интеграции, остаточные каналы связи.

— И ещё, — добавил я. — Отмечайте любые признаки того, что симбиот не был подключён к носителю. Даже косвенные.

Он кивнул. Для него это была просто ещё одна строка в протоколе. Для меня — возможная точка опоры.

Следующие вскрытия пошли быстрее. Уже без пауз, без напряжённого ожидания. Первый — полный ноль. Второй — то же самое. Третий… Баха поднял руку.

— Стоп. Подождите.

Изображение увеличилось. Внутренний узел был разрушен сильнее, чем у первого образца, но характер повреждений отличался. Не аккуратные микроразрывы, а хаотичная деформация, словно структуру «выдрали» с усилием.

— Это не штатное извлечение, — сказал он. — Если вообще можно говорить о «штатном». Тут было сопротивление. Симбиот пытался удержаться.

— То есть носитель был жив? — спросил Заг.

— Или умирал, — ответил Баха. — И симбиот не хотел его отпускать.

Я молча смотрел на галограмму. В голове постепенно складывалась неприятная картина.

— Продолжайте, — сказал я. — Идите дальше по списку.

К шестому вскрытию стало ясно: почти все погибшие симбиоты не просто «отключены». Их использовали. Подключали, эксплуатировали, а потом извлекали — грубо или аккуратно, в зависимости от задач. Контейнеры, коконы… это была тара. Упаковка для перевозки инструмента.

— СОЛМО хранили использованные симбиоты, — подвёл итог Баха.

Тишина повисла тяжёлая. Даже Заг перестал задавать вопросы.

— Хорошо, — наконец сказал я. — Теперь главное. Есть ли исключения?

Ответ пришёл не сразу.

— Есть, — медик вывел на экран другой образец. — Несколько. Очень немного. Вот этот, например.

Контур симбиота был цел. Структура — плотная, замкнутая. Следов интеграции с носителем — ноль. Ни микроканалов, ни повреждений, характерных для подключения.

— Он… новый? — уточнил я.

— Не уверен, — покачал головой Баха. — Скорее… нераспакованный. Как заводская комплектация. И он мёртв. Но умер не от извлечения.

— А от чего? — спросил Заг.

— От времени, — ответил медик. — Или от отсутствия носителя. Если ему вообще он нужен.

Я откинулся в кресле и медленно выдохнул.

— Значит так, — сказал я. — Картина меняется. Эти коконы — склад расходников. Симбиоты как интерфейс, как инструмент для работы с сетью АВАК. Использовал — снял — сложил. Или не снял. С нашими такое точно не прокатит.

— Да — Подтвердил старший медик, который кстати тоже являлся носителем симбиота — С нашими не получится. Мы исследовали и меня, и Зага, и пришли к выводу, что извлечение невозможно. Мы и оставшиеся четыре кокона полученные от ядра сканировали, те, что остались в резерве. Мне совершенно очевидно, что разница между ними в несколько этапов эволюции. Эти можно извлечь, наши нет, эти имеют меньше нейронных связей, у наших их миллионы, эти настроены как управляющие, и других функций не имеют, а наши способны на многое, вплоть до построения экзоскафандра вокруг носителя, регенерации, генерации полей и излучений. Отличий множество. Но теперь, получив образцы первого поколения кокона, и самого симбиота, получив данные о строении симбиотов, в нашей биолаборатории мы можем попытаться вырастить что-то подобное. Еще бы нам кокон от ядра вскрыть…

— Нет! — Отрезал я — Их у нас всего четыре осталось, и неизвестно, сможем ли мы получить новые. Пока я запрещаю препарировать живых. Работайте с тем, что есть, пока этот массив данных обработайте и разберитесь что к чему, а дальше посмотрим.

Я поднялся.

— Продолжаем вскрытия. Только погибшие. Живые — не трогать. Ни при каких условиях. И готовьте отдельный отчёт по тем, кто не был использован. Мне нужно понимать, чем они отличаются.

Я уже выходил из рубки, когда Федя снова дал о себе знать — коротким, резким пакетом ощущений. Интерес. Именно так можно было описать то, что я почувствовал. Сеть АВАК внимательно следила за тем, что мы делаем. И, судя по всему, начинала что-то понимать.

Отчёт по вскрытиям лёг мне на стол через двенадцать часов. Сухая выжимка фактов, графики деградации, схемы повреждений и один аккуратный, почти издевательский вывод, выделенный особо.

«Причина неудач СОЛМО при работе с трофейными симбиотами: повторное использование».

Я пролистал дальше.

Картина складывалась логичная. Симбиоты, которые СОЛМО пытались применять для перехвата и подавления сети АВАК, не были «новыми». Почти все — с остаточными следами интеграции. Нарушенные каналы, изношенные управляющие узлы, деградировавшие интерфейсные слои. Они были рабочими… когда-то. Но симбиот, как выяснилось, не был универсальным инструментом. Он подстраивался под носителя, под его биохимию, под нейронную архитектуру. И после этого — менялся необратимо.

— Проще говоря, — пояснял Баха на совещании, тыкая в диаграмму, — симбиот не «перепрошивается». Он адаптируется один раз. Потом всё. Для нового носителя он либо бесполезен, либо опасен. А чаще — и то и другое.

— Поэтому у СОЛМО всё шло через жопу, — мрачно подытожил Денис. — Они пытались засунуть изношенный интерфейс в чужую голову.

— Именно, — кивнул Баха. — Отсюда и отказы, и сбои. Симбиот не принимал нового носителя, а носитель — симбиота.

Я откинулся на спинку кресла.

— Значит, те бедолаги, которых мы вывезли из хранилища… — начал я.

— … были расходным материалом, — закончил за меня медик. — Подключили. Получили эффект. Изучили. Лабораторные мыши. Это, как если бы выдернуть сердце из груди и заставить его качать кровь в чужом теле. Не донорское сердце, а просто, первое попавшееся. Оно может поработать. Немного. Но это уже не жизнь.

В комнате повисла тишина.

— Но есть исключение, — продолжил он и вывел на галограф тот самый отдельный кокон.

Тот, который Баха с первого взгляда велел изолировать.

— Этот образец, — сказал медик, — единственный, где мы зафиксировали устойчивую биологическую активность. Низкую, но стабильную. Симбиот жив. Более того… он целостен.

Изображение увеличилось. Структура внутри кокона выглядела иначе. Не изношенной. Не «чинёной». Узлы — симметричные. Контуры — чистые. Никаких следов прежней интеграции.

— Он никогда не был подключён к носителю, — сказал Баха. — Это природный экземпляр. Исходное состояние.

— То есть… — Заг медленно выдохнул. — Это «заводская версия».

— Если уместно так говорить, — кивнул Баха. — Да. Единственный.

Я посмотрел на кокон, зависший в голографическом поле.

— Поэтому он вам не понравился? — спросил я.

— Нет, — честно ответил Баха. — Не понравился он мне потому, что он был зафиксирован по другом, на нем есть отметки, которых нет на других. Я думал, что он бракованный или поврежденный, а он оказался единственный правильный. А всё остальное — нет.

Медик добавил:

— И ещё. Судя по динамике активности, он не деградирует. Он… ждёт.

— Чего? — спросил Денис.

— Носителя, — ответил медик.

Я закрыл отчёт. Теперь всё встало на свои места. СОЛМО проиграли не потому, что симбиоты были плохими. Они проиграли потому, что пытались использовать то, что уже прожило свою единственную жизнь. Они не поняли главного: симбиот — не оружие и не модуль. Это партнёр. И второй попытки он не даёт. Я поднялся.

— Значит так. Этот кокон — под максимальную изоляцию. Без вскрытий. Без тестов. Любая активность — доклад мне лично. И никому, — я сделал паузу, — никому пусть даже не приходит в голову примерять его на живого человека. Пока мы не разберемся, как это повлияет на наше взаимодействие с АВАК.

Все молча кивнули.

Когда совещание закончилось, я остался один и ещё раз посмотрел на изображение кокона. Единственный живой. Единственный неиспользованный. Единственный, который изначально был таким, каким симбиот и должен быть.

Я долго смотрел на голограмму, пока она не погасла сама — по таймеру. Комната снова стала обычной: стол, кресло, тишина, еле слышный гул систем жизнеобеспечения. И ощущение, что мы только что заглянули не туда, куда стоило.

Федя не вмешивался. Он не комментировал, не задавал вопросов. Но я чувствовал его присутствие — как ровный фон, как внимательный взгляд из-под кожи. Всё обычно знающий про АВАК помощник не мог мне ничего подсказать, он сам не знал ответов.

Через сутки пришёл дополнительный пакет от биолаборатории. Уже не первичный анализ. Сравнение. Попытка понять, почему именно этот.

Оказалось, всё ещё проще — и страшнее.

Все «использованные» симбиоты несли в себе одинаковый маркер: след принудительной инициализации. Не подключения — именно запуска. СОЛМО не ждали, пока симбиот сам войдёт в фазу контакта. Они форсировали процесс. Давили. Подавляли собственные механизмы выбора. Симбиот подстраивался — потому что не мог иначе. А потом… ломался. Тот самый, изолированный, был другим. У него не было следов старта. Он не был активирован. Его не трогали. Его просто перевозили. И судя по всему механические руки СОЛМО до него не добрались.

Самое неприятное открытие ждало в конце отчёта.

Активность «правильного» симбиота медленно, но стабильно росла. Не экспоненциально. Не скачками. А как у живого организма в состоянии ожидания: редкие импульсы, тестирование среды, пассивное сканирование. Он ощупывал пространство вокруг себя. Не физически — информационно.

— Он чувствует АВАК, — сказал Баха. — Не напрямую. Но… откликается. Как будто узнаёт.

— И АВАК его тоже, — добавил медик. — Сеть стала вести себя иначе в зоне хранения.

Это я и сам заметил. Биотехноиды всё чаще проходили по орбитам, близким к лаборатории. Не сближаясь. Не вмешиваясь. Просто… присутствуя. Как охрана, которую никто не назначал.

Я вызвал к себе всех носителей симбиотов поздно вечером. Кира, Заг, Баха, Денис, Виктор, старший медик, два инженер, которым Денис подсадил паразита без моего разрешения. Наша маленькая группа избраных, операторов АВАК, способных общаться с сетью.

— Садитесь, — сказал я. — Есть разговор. Вы чувствовали что-нибудь… странное? — спросил я. — После нашего крайнего возвращения со свалки?

Заг задумался.

— Иногда, — медленно сказал он. — Как будто… кто-то смотрит. Не на меня. Сквозь меня. Но это не сеть АВАК. Что-то другое. Чувство иногда даже приятное, будто мама за мной приглядывает. А иногда я сам как будто на маму смотрю…

— Да, так и есть — Подтвердил медик — Это чувство медитативности, завораживающего спокойствия, известное как созерцание. Так себя ощущаешь, когда смотришь на родного человека. Испытываешь целый спектр чувств: тепло, любовь, спокойствие, гордость, нежность, а иногда и тревогу за его благополучие, сильную привязанность и желание заботиться. Как это ещё описать? Эмпатия, привязанность, комфорт, предвкушение. Желание строить общее будущее, делиться моментами и поддерживать друг друга. Это чувство индивидуально, но всегда связано с безусловной близостью и принятием — чувством, что этот человек — часть вас, и его благополучие так же важно, как и ваше собственное.

— Ну ты прям поэт, умными словами говоришь. — Хмыкнула Кира — Но я согласна, тоже так себя иногда ощущаю.

Остальные носители симбиотов подтвердили, что и их не покидают схожие ощущения. Я кивнул. Ответ был именно таким, какого я боялся.

— Я запрещу всем вам приближаться к лаборатории, — сказал я сразу. — И к складу. Это не просьба.

— Понял, — спокойно ответил Заг. — Даже вопросов задавать не буду.

— Вы думаете… — начал медик, но я его перебил.

— Да, мне пришла в голову одна мысль, от которой мне не по себе. А что, если симбиоты первого поколения не принимали какого попало носителя? Что, если они сами выбирали партнёра? И что, если этот выбор уже начался? Он нас прощупывает, решает с кем ему по пути.

Когда они ушли, я ещё раз посмотрел на карту системы Жива. Всё было под контролем. Оборона. Производство. Колония. Даже СОЛМО на какое-то время отступили. А потом я снова открыл изображение кокона. Единственный живой. Единственный неиспользованный. Единственный, который не ломали.

— Мой!

Слово вырвалось само. Я даже не сразу понял, что сказал его вслух.

Мой.

Я сидел в тишине рубки и смотрел на неподвижную схему кокона, словно она могла мне ответить. Симбиот внутри не двигался, не вспыхивал активностью, не посылал сигналов — ничего, что можно было бы зафиксировать приборами. Но ощущение принадлежности уже возникло. Не как приказ. Не как давление. А как тихое согласие, которое ещё не оформилось в решение.

Федя отреагировал сразу. Резким сбоем фона, как будто в привычной картине мира появилась новая ось координат. При этом боевой симбиот… ревновал⁈

— Не твой! — Передал он. И почти сразу следом — Пока.

— Вот это мне и не нравится, — пробормотал я. — Что он не мой… Точнее не наш Федя. И не злись, я ещё сам толком не понял, что вообще происходит.

Стмбиот мне не ответил, он вообще в последнее время был необычно молчалив, отвечая только на поставленные вопросы. Я решил пока не обращать на это внимание. Слишком короткий срок мы вместе, слишком мало знаем ещё друг о друге. Возможно это нормально, и переживать не о чем.

Я запросил журнал наблюдений по кокону за последние шесть часов. Сухие цифры, кривые, временные метки. Ничего экстраординарного. Но одна строка была выделена.

«Корреляция активности: присутствие операторов АВАК — рост фона. Отсутствие операторов — стабилизация».

— Он не реагирует на обычных людей, — тихо сказал я сам себе. — Он реагирует на нас. На носителей. На тех, кто уже связан с сетью.

Федя молчал. И это было плохим признаком.

Я дал команду усилить изоляцию лаборатории. Не энергетическую — информационную. Минимум каналов, только односторонние датчики. Никакой обратной связи. Никаких «проверок реакции». Если симбиот действительно выбирал, я не собирался ему помогать.

Но выбор, похоже, уже шёл.

Через двенадцать минут пришло автоматическое уведомление: локальная сеть АВАК изменила приоритет патрулирования. Один из биотехноидов завис на орбите лаборатории и больше не двигался, словно выполняя роль маяка или сторожевого узла. Я этого не приказывал.

— Федя, — позвал я мысленно. — Это ты?

Ответ пришёл с задержкой.

— Нет.

Вот тогда мне стало по-настоящему стремно. Симбиот первого поколения не был частью сети. Он не подчинялся АВАК. Он не подчинялся мне. Но сеть… сеть его признала. Или, по крайней мере, учла.

Я вспомнил слова медика: он ждёт. И вдруг понял — он ждал не носителя.

Он ждал контекста. Среды, где симбиоз — норма. Где партнёрство не ломают, не извлекают, не перепрошивают. Где связь — не инструмент, а состояние. СОЛМО этого не поняли. А мы… мы создали такую среду сами.

Я закрыл глаза и позволил Феде немного ослабить фильтры. Не полностью — ровно настолько, чтобы почувствовать общий фон сети. АВАК был напряжён. Сосредоточен. Как перед разговором, который может всё изменить.

— Чёрт возьми, — выдохнул я. — Мы думали, что нашли реликт. А нашли ржавую ядерную бомбу!

Если симбиот первого поколения действительно выбирал партнёра, то вопрос был уже не в том, подключать ли его. Вопрос был в другом. Что он сделает, если решит, что партнёр найден — и это не человек?

Я открыл канал экстренного совещания, но тут же закрыл его обратно. Рано. Слишком рано. Пока это только догадка. Пока — ощущение. Но одно я знал точно. Этот кокон нельзя было больше считать трофеем. Нельзя было считать ресурсом. И уж точно — нельзя было пока считать моим. Потому что если он действительно выбирал… то следующий ход будет не за мной.