Знаменитого патриарха исторической социологии Теодора Шанина в широком кругу интеллектуалов знали в основном как организатора науки, а не как учёного. Как создателя «Шанинки» («Московской высшей школы социальных и экономических наук»), а не как автора фундаментальных научных работ. Но на самом деле его книги «Неудобный класс: политическая социология крестьянства в развивающемся обществе: Россия, 1910–1925 (М.: Дело, 2020) и «Революция как момент истины. Россия 1905–1907 гг. → 1917–1922 гг.» (М.: Весь мир, 1997) являются классическими исследованиями как российского крестьянства в целом, так и его роли в революции. Эти тесно связанные друг с другом работы впервые появились на английском в начале семидесятых и середине восьмидесятых годов соответственно. С тех пор трудно представить себе без них анализ революции, хотя формально Шанин описывал не общие закономерности, а лишь историю нашей страны.
Не припомню, чтобы у нас когда-нибудь возникала мода на Шанина, как возникала мода, скажем, на Иммануила Валлерстайна, Дугласа Норта или Дарона Аджемоглу. Тем не менее он был, бесспорно, выдающимся исследователем. Хотелось бы, конечно, сказать, российским, но на самом деле он был «нашим» лишь на одну треть, поскольку в неменьшей мере своей научной карьерой Шанин был обязан Израилю и Великобритании. А если принять во внимание то, что родился он в 1930 году в литовском Вильнюсе, который тогда являлся польским городом Вильно (и польский язык, кстати, являлся для Теодора родным), то, возможно, на долю России остаётся лишь одна пятая доля великого социолога Шанина?
Но нет, пожалуй, это всё же не так. Доля России в нём намного больше, поскольку в своих работах Шанин в отличие от Валлерстайна, Норта, Аджемоглу и десятков других выдающихся исторических социологов серьёзно исследовал именно нашу страну. Для него она была не далёкой европейской периферией, которой можно заняться лишь после того, как разобрался в событиях из английской, французской, испанской, немецкой и итальянской истории, а важнейшей развивающейся страной, демонстрирующей, что развивающийся мир может оказаться не совсем таким, как мир развитой. Если Карл Маркс в первом томе «Капитала» писал, что «страна, промышленно более развитая, показывает менее развитой стране лишь картину её собственного будущего», то Теодор Шанин, характеризуя Россию времён революции 1905–1907 годов, отметил, что она «стала местом, где была впервые в полной мере поставлена под сомнение универсальность западноевропейского опыта для остального человечества»[440].
На первый взгляд книги Шанина выглядят как обычные работы по истории конкретного класса и конкретной революции. Ну, может быть, как труды, посвящённые изучению определённой эпохи — эпохи больших перемен в России. Однако в тексте одной из них автор рассуждает о проблемах исторической социологии и эффективно решает некоторые из стоящих перед ним задач.
Шанин оспаривает представление, будто существует «независимое от человеческого выбора и однолинейное развитие всех обществ вдоль магистральной линии»[441]. Сегодня мы сравнительно легко воспринимаем представление о сложности и нелинейности мира, но в середине 1980-х годов значение классического марксизма было ещё весьма велико. И в СССР особенно. Поэтому упрощённые представления об однолинейности доминировали в интеллектуальной среде (по крайней мере, в нашей стране). И даже те учёные, которые отрицали марксистский вывод о неизбежной победе коммунизма, находящегося в конце этой магистральной линии, часто саму однолинейность не отрицали. Как в силу приверженности привычной догме, так и из-за плохого знания истории различных стран мира.
По мнению Шанина, мир не превратится в универсальную советскую Россию, но он не превратится и в универсальный Техас[442]. Автор книги о русской революции, которую многие в 1980-х годах ещё считали образцом для будущих революций по всему миру, настаивает на большем принятии разнообразия, сложности и противоречивости человеческого мира. С его точки зрения, исследуемая им революция не копировала ни Великую французскую революцию, ни революции 1848 года. Ключевые события 1905–1907 годов и тем более 1917–1922 годов во многом определялись специфическими чертами российской истории, а также конкретными действиями исторических акторов. Большое внимание Шанин уделяет формированию взглядов Петра Столыпина, Льва Троцкого, Владимира Ленина, демонстрируя, как эти яркие люди отходили при формировании своей практической политики от стандартных воззрений, определяемых социальной средой или доминирующей научной теорией[443].
Заканчивает свою книгу Шанин словами «Пока существует выбор, есть надежда»[444]. Эта фраза, наверное, идеально отражает методологию исследователя. Ленин выбрал не тот путь, что предписывал ему классический марксизм, и победил. У нас же, в свою очередь, есть шанс победить ленинизм и весь порождённый им последующий ужас, поскольку не железные законы истории сотворили власть КПСС и КГБ, а в основном умелое использование тех возможностей, которые имелись у большевиков в конкретной исторической ситуации. И чёткий анализ этой ситуации, на мой взгляд, является главной научной заслугой Шанина.
Согласно классическому марксизму, сознательный пролетариат совершает свою пролетарскую революцию, понимая, что ему нечего терять, кроме своих цепей. Шанин же показал, что в России опорой большевиков в 1917 году стали, скорее, молодые рабочие, недавно приехавшие из деревни. Многие из них во время революции 1905–1907 годов ещё жили, по всей видимости, на селе и готовы были крушить всё вокруг, демонстрируя, скорее, не знание железных законов истории, а склонность к русскому бунту, бессмысленному и беспощадному. Женщины и особенно влиятельные в сельской общине старики сдерживали порой этот безумный напор молодёжи. Но когда бунтовщики оказались в городе, сдерживающая их сила исчезла. Нормы жизни стали совершенно иными. На смену традиционным ценностям пришли ценности, проповедуемые разного рода пропагандистами[445].
В 1912–1914 годах, пишет Шанин, «обозначился раскол между старыми профсоюзными активистами, поддерживавшими в главном меньшевиков, и молодыми людьми, которые во время первой революции были детьми и подростками (причём это часто были сельские мигранты, только что приехавшие из деревни). Молодые мужчины в большинстве своём поддерживали большевиков и эсеров. Именно благодаря их поддержке большевики сумели упрочить своё влияние на петербургских заводах и фабриках в 1912–1917 годах, что стало решающим фактором в событиях рокового 1917 года. Можно по-разному гадать о причинах этого влияния, однако важно отметить, что опыт поражения и разочарований 1905 года, массовая безработица 1906–1910 годов и зрелище неудачных попыток социалистов удержать своё организационное влияние в период «спада» мало значили для этой группы. Они жаждали бросить открытый вызов политике «малых дел» и связанным с ней настроениям»[446].
В этом анализе революции переплелись и многолетний интерес Шанина к анализу крестьянской среды, и увлечение исследованием того, как меняются представления общества со сменой поколений. На мой взгляд, именно хорошее знание крестьянства помогло Шанину понять суть так называемой пролетарской революции, поскольку совершили её именно люди с крестьянской ментальностью, лишившиеся сдерживающих «скреп» сельской общины. Ленин и Троцкий, конечно, направляли революцию, понимая, что делать её надо совсем не так, как полагали Энгельс и Каутский. Но никакой большевистский авангард не справился бы со столь сложной задачей, если бы в его распоряжении не оказалось в 1917 году достаточного числа «квазипролетариев» для совершения «квазипролетарского» переворота.
Но как же революция в деревне, может спросить оппонент? Там ведь крестьянство тоже немало кровавых дел натворило, однако община сохранялась и мудрые старики, казалось бы, должны были сдерживать напор молодёжи.
Шанин показал, что революция на селе имела иной характер, чем в городе, и плохо вписывалась в марксистскую картину. Она была направлена на решение конкретных задач, важных для крестьянства, но не на переустройство мира. Мужики воевали с помещиками, громя усадьбы и стремясь отобрать землю, которая, как они считали, должна принадлежать общине. Но антикапиталистической революции в деревне не было. Не было войны с кулаками, которая должна была вроде бы вытекать из марксистской теории, а вопросы распределения земли обычно решались общиной на сходе. Причём порой при доминировании богатых, умных и влиятельных крестьян. «Социальный характер беднейшей прослойки делал крайне маловероятным её объединение в самостоятельный класс и её активное участие в независимых политических акциях. А тот факт, что на селе фактически не было разделения на качественно различные и конфликтующие между собой группы работодателей и наёмных рабочих, смягчал потенциальные классовые конфликты»[447].
По сути дела, крестьяне в совокупности (как бедняки, которые не были пролетариями из марксистских книжек, так и кулаки, которые не были капиталистами) воевали лишь с теми, кто вмешивался в их жизнь, стремясь либо отнять землю, либо замучить продразвёрсткой. Община воевала с чужаками, как белыми, так и красными, но не занималась развёртыванием социалистической революции[448].
Взгляд Теодора Шанина на революцию сохраняет актуальность по сей день, хотя, конечно, далеко не всё в его книгах пережило своё время. Так, например, вряд ли можно согласиться с шанинским увлечением протекционизмом. Думается, что при взгляде на экономику учёный допускал то самое упрощение реальности, с которым боролся при анализе истории. Он хорошо видел провалы рынка (особенно в развивающихся странах), но, возможно, не замечал, что провалы государства при проведении протекционистской политики могут быть не менее значительными.
Но протекционизм — это частность, практически не связанная с тем значением, которое и по сей день имеют книги Теодора Шанина. Помимо всего прочего они учат нас искать ответы на сложные вопросы, отвергая простые и очевидные «истины», вытекающие из давно сложившихся представлений.