Слова, вынесенные в заголовок этого текста, совершенно однозначно понимаются большинством представителей социальных наук, но могут ввести в заблуждение читателя, который воспримет их в «бытовом» смысле. Речь здесь идёт не о влиянии искусства на воспитание детей, не о том, что надо читать им Пушкина, водить в музеи и приобщать к театру. Значение такого культурного воспитания не подлежит сомнению. Но вот влияет ли культура того или иного общества на возможности его развития? Можно ли сказать, что народы с определёнными традициями, обычаями, верованиями в большей степени предрасположены к тому, чтобы стать богатыми и демократическими, чем народы с другой культурой? Этот вопрос является одним из наиболее дискуссионных в исторической социологии. И именно ему посвящены работы американского исследователя Лоуренса Харрисона «Кто процветает? Как культурные ценности способствуют успеху в экономике и политике» (М.: Новое издательство, 2008), «Главная истина либерализма. Как политика может изменить культуру и спасти её от себя самой» (М.: Новое издательство, 2008), а также «Евреи, конфуцианцы и протестанты. Культурный капитал и конец мультикультурализма» (М.: Мысль, 2016). По сути дела, они в совокупности представляют одно большое исследование, поскольку основные идеи, а также цитаты и исторические примеры, у автора перетекают из книги в книгу.
Харрисон всё время говорит об одном: культура имеет значение, но это — не судьба, которую нельзя изменить. Либералы в отличие от консерваторов считают, что политика может трансформировать культуру[291]. Страны вполне способны меняться, но без понимания плюсов и минусов культуры перемены затруднены. С этим всем вполне можно согласиться и поддержать Харрисона в его устремлениях. Но при конкретном разборе книг, увы, начинаются проблемы. Как ответственный учёный, автор подчёркивает, что на успех влияют разные факторы. Тем не менее из его текстов можно вынести суждение о процветании в основном тех народов, у которых сложились наилучшие для развития культурные традиции. И выводы при этом не вполне согласуются с фактами, плохо объясняя ход истории.
Думается, что объяснение мира через культуру является второй по популярности группой концепций после конспирологических — объясняющих мир через заговоры. И это не случайно. Популярными обычно становятся наиболее простые для понимания концепции. Всегда можно сказать, что некие события случились потому, что к ним вели тайные силы. И факты, доказывающие это, не требуется подбирать, поскольку силы-то тайные. В них надо просто верить. С культурой, как ни странно, выходит похожая история. Успех в развитии того или иного народа объясняется присущими ему чертами. А доказательством того, что именно данные черты способствуют развитию, является этот самый успех. Как же не говорить, что евреи, конфуцианцы и протестанты культурно предрасположены к успеху, если евреи всегда успешны, конфуцианский Китай уже 40 лет лидирует по темпам роста, а протестантские страны являются наименее коррумпированными? Культурные теории исключают (как и конспирологические) необходимость анализа множества сложных исторических фактов. Они «позволяют» изучить вопрос о причинах успешного развития той или иной страны буквально за несколько дней вместо нескольких десятилетий.
Как соблазнительно, например, объяснить успех Китая конфуцианскими ценностями! Ведь конфуцианство воспитывает рациональность и стремление к достижениям, стимулирует желание достичь материальных целей, обеспечивает прагматизм и сосредоточенность на посюстороннем мире. Конфуцианство даёт культурный иммунитет против фатализма и способствует вере человека в способность изменить свою судьбу. Оно сосредоточено на будущем, которое должно быть лучше, чем настоящее[292]. Кажется очевидным, что именно это всегда влияло на успех. Но возникает вопрос: почему данные качества, присущие культуре со времён Конфуция, не сделали Китай динамичным во все времена? Ведь если покопаться в китайской истории, то выяснится, что она была сравнительно успешной до XVIII века, но затем страна уступила Западу, а при маоизме дошла до нищеты. И лишь за последние десятилетия Китай показал нам пример динамичного развития. Вековая культура никак не способна объяснить подобные метаморфозы, и, если мы хотим их понять, нам нужно с головой погружаться в изучение множества конкретных исторических фактов, влияющих на развитие здесь и сейчас.
Такое погружение, кстати, может выявить, что те или иные качества, которые по мнению культурологов присущи нации или конфессии, на самом деле являются мифом, как мифом являются, скажем, представления о доброте, соборности и особой религиозности русского народа. Скажем, объясняя особенности успешной культуры, Харрисон приводит мнение шведских учёных, согласно которому «через истинную лютеранскую веру и через послушание теократической монархии люди Швеции были связаны друг с другом в одну общину, которая объединила подданных королевства в одну душу»[293]. Но если в этой фразе заменить лютеранство на православие, Швецию на Россию и королевство на царство, получится типичная для славянофилов мысль, которую, правда, никто не положит в основу объяснения успеха, поскольку Россия не слишком успешна.
Мифическая русская душа, так же как мифическая шведская, вообще не существует. Но, как демонстрирует Харрисон в другом месте, ссылаясь на других шведов, их страна ещё в середине XIX века была, возможно, самой грамотной в Европе[294]. И этот конкретный исторический факт говорит нам больше, чем всё культурное мифотворчество. Думается, точно так же проблемы России можно объяснить, исходя из особенностей нашего исторического развития, а не из культуры.
Вернёмся, впрочем, к Китаю. Харрисон противопоставляет культурные черты динамичной Юго-Восточной Азии культурным чертам застойной Латинской Америки.
В отличие от иберийской восточноазиатская культура делает акцент на таких ценностях — например, образование, труд, дисциплина, личные достоинства, бережливость, — которые, если их не подавляет бюрократия, служат мощными двигателями экономического роста и экономического плюрализма[295].
На первый взгляд кажется, будто латиноамериканцы на китайском фоне и впрямь неудачники. Но вообще-то такие страны, как Чили, Уругвай и Аргентина, богаче Китая по ВВП на душу населения, а многие другие — находятся примерно на китайском уровне. То есть тот, кто судит об успешности Китая, судит на самом деле лишь по последним десятилетиям, тогда как, скажем, аналитики 1930-х годов должны были бы говорить об успехах латиноамериканцев в сравнении с китайцами или даже корейцами. Ясно, что культурные объяснения здесь никак не подходят. Причины того, почему удачники и неудачники меняются местами, надо искать в чём-то ином.
Впрочем, Харрисон и в Латинской Америке пытался обнаружить страны, меньше «заражённые» вирусом плохой культуры. В книге «Кто процветает?», написанной в начале 1990-х годов, он выделяет Бразилию, отмечая, что её «португальская» культура лучше для экономики, чем «испанская» культура других латиноамериканских стран[296]. Он ссылается, в частности, на мнение самих бразильцев, подчёркивающих, что их культура ближе по сути к культуре североамериканской (проявившейся в США и Канаде), чем к латиноамериканской, что она значительно мягче, что на португальской корриде даже быков не убивали в отличие от испанской и т.д. Конечно, в политической сфере как одна, так и другая культура исключают массовое участие населения, поскольку основаны на авторитаризме, патернализме и патрон-клиентских отношениях, но вот в экономике всё выглядит иначе.
Объяснения особого пути Бразилии Харрисон стал искать, поскольку экономическая динамика этой страны выглядела в то время лучше, чем динамика других стран Латинской Америки. А кроме того, в этой бывшей португальской колонии проживало множество иммигрантов из стран с «правильной» культурой, таких как Германия. Однако сегодня Бразилия явно не оценивается как страна экономического чуда. По ВВП на душу населения она отстаёт от нескольких ведущих испаноязычных стран континента, хотя обгоняет многие другие. Возможно поэтому в своей последней книге, изданной в 2012 году, Харрисон Бразилию уже не выделял, а оценивал всю Латинскую Америку в качестве не слишком успешного региона, где культура проигрывает еврейской, конфуцианской и протестантской.
Правда, рассказывая про Чили, он неизменно отмечает значение культуры басков, составляющих в этой наиболее успешной латиноамериканской стране значительный процент населения[297]. Соблазнительно, конечно, не разбирая в деталях чилийскую историю и игнорируя реформы, проведённые при «плохом диктаторе» Пиночете, объяснить чилийский феномен культурными особенностями. К тому же Баскония ведь и в Испании является одним из наиболее успешных регионов. Но возникает вопрос: почему на протяжении нескольких столетий (примерно с XVII до конца ХХ века) баскский фактор не мешал Испании быть одной из самых неуспешных в экономическом отношении и самых недемократичных стран Европы, а в Чили вдруг стал доминирующим фактором, определившим успех этой страны? Может, на самом деле, данный культурный фактор развития значит меньше, чем многие другие исторические обстоятельства, обусловившие успехи и неудачи иберийского мира? У Харрисона нельзя найти убедительного ответа на этот вопрос.
В целом книги Харрисона предоставляют интересный материал для размышлений о тех переменах, которые происходят в процессе модернизации разных стран, однако ни в коем случае нельзя на их основе делать упрощённые выводы о достоинствах тех или иных культур. Оценки этих культур, как правило, к науке отношения не имеют. Они лишь транслируют читателю определённые стереотипы, сложившиеся за долгие годы. Если страна какое-то время успешна, разнообразные эксперты начинают оценивать эти стереотипы позитивно. Если страна неуспешна, тут же появляются эксперты, которые то же самое оценивают негативно. А иногда, кстати, встречаются и «эксперты», переходящие из одной категории в другую в зависимости от обстоятельств. Эти «эксперты» часто становятся наиболее авторитетными в широких массах, поскольку они ведь «всегда правы».