Эту огромную книгу я почти беспрерывно изучал, несколько месяцев. Не только долгими зимними вечерами погружался в толстенные тома, но также утром и днём работал со сложнейшим историко-социологическим текстом, пытаясь понять логику автора. Если не считать студенческого штудирования «Капитала» Карла Маркса, никогда не доводилось мне ещё, пожалуй, столь долго работать с трудами одного учёного. Но в данном случае иначе не получалось. «Источники социальной власти» английского социолога Майкла Манна — это четыре толстенных тома, создававшихся автором на протяжении трёх десятков лет. В нашем издании (М.: Дело, 2018) огромный второй том ещё и разделён на две книги так, что в целом получился даже пятитомник из трёх тысяч страниц большого формата.
Описать это всё невозможно даже вкратце, но можно понять, зачем автор посвятил жизнь такому труду. Майкл Манн предложил нам два новых подхода к истории.
Во-первых, он отметил, что общество строится на четырёх источниках социальной власти — экономической, политической, военной и идеологической, — причём ни один из них не может считаться важнее другого. Всё переплетено[279]. Бывает, политика проистекает из экономики. А бывает наоборот. И даже военная власть может порождать серьёзную трансформацию в экономических системах. Причём «четыре источника власти не похожи на биллиардные шары, которые катятся по своим собственным траекториям, меняя направление при столкновении друг с другом. Они переплетаются»[280].
Во-вторых, согласно социологии Майкла Манна, общество — это вообще не система. Четыре механизма власти — это не дубинки, обрушивающиеся на нас из столицы, а сети, раскинувшиеся в разных направлениях и на разные расстояния. Какие-то территории покрыты всеми имеющимися сетями, а какие-то нет.
Хотя Майкла Манна называют веберианцем, в исторической социологии трудно найти более амбициозную попытку пересмотреть все сложившиеся подходы:
Я отклоняю все теории систем: весь холизм, все попытки оправдать общества. Не существует отдельно взятого американского или французского общества (имеют место только одноимённые национальные государства), индустриального или постиндустриального общества, «мир-системы», одного-единственного процесса глобализации, мультигосударственной системы, где доминировала бы одна логика политического реализма, не существует логики патриархата. История не знает фундаментальных сражающихся единиц, как то история классовой борьбы, или борьбы способов производства, или «эписистем», или «дискурсивных формаций», культурных кодов, или фундаментальных структур мышления, управляющих языком, ценностями, наукой и практиками эпохи, и всё это не обусловлено единственным процессом власти, пронизывающим человеческую деятельность. Это только примеры сетей с относительно чёткими границами[281].
Понять выстроенную Майклом Манном конструкцию нелегко. Кратко описывать в небольшом тексте бессмысленно. Но невозможно при этом посвятить данному автору пару отдельных текстов, как делаю я в этой книге с некоторыми другими историческими социологами, поскольку «Источники социальной власти» — единая интеллектуальная конструкция. Поэтому для простоты я сейчас попробую наложить теорию Майкла Манна на современную Россию, то есть привести такой пример, который автору четырёхтомника даже в голову не приходил.
Эта знаменитая фраза Станислава Ежи Леца постоянно приходит в голову при попытке применить методологию Майкла Манна для анализа известных событий.
Вся Россия покрыта у нас сетью политической власти. Военная (силовая) в основном с политической совпадает. Но, скажем, Чечню силой покорить не удалось. И Кремль привязал её к Москве политически (сделав Рамзана Кадырова чем-то вроде вассала, лично заинтересованного в сохранении лояльности сюзерену), тогда как федеральным силовикам вход в Чечню чуть ли не запрещён. А вот контроль Москвы над социалистическим лагерем до бархатных революций 1989 года был, наоборот, построен на том, что военная сила контролировала всю Центральную и Восточную Европу, состоящую из отдельных государств. И силовой контроль сохранялся даже тогда, когда политически Кремль ослаб: авторитета не было, но были танки. И лишь когда Горбачёв сказал сателлитам, что танки вводить не станет, за один год система рухнула, и наши политические «союзники» оказались вскоре союзниками США.
Сети экономической власти раскинулись сегодня далеко за пределы России, что в целом характерно для эпохи глобализации. Москва может в известной мере влиять на европейские дела, поскольку Брюссель нуждается в наших природных ресурсах. При этом изменение в ценах энергоносителей, вызванное, скажем, американскими добытчиками сланцевой нефти, без всякой властной вертикали передаётся к нам и сильно влияет на уровень жизни широких масс, на взаимоотношения в элитах, на лояльность силовиков и на многое другое. То есть сеть экономической власти у нас сегодня всемирная и её интенсивность ослабевает не там, где до зубов вооружённые пограничники сторожат границу национального государства, а там, где какая-то страна оказывается настолько неразвитой, что просто не воспринимает происходящие в ходе глобализации катаклизмы. Россия глухой дырой не является, поэтому наши события во многом есть результат колыханий экономической сети.
Идеологическая власть внутри одной страны может определяться различными сетями. Скажем, у нас в России есть две по-настоящему крупные религиозные конфессии: православие и ислам. Воздействуют они по-разному и на разные группы населения. Причём ислам является лишь частью огромной межнациональной сети идеологической власти, в которой «за ниточки» дёргают совсем не из Кремля. А вот православие во многом зависит от политической сети. Причём если недавно ещё православная идеологическая сеть выходила за национальные границы в Украину, то теперь она скукожилась почти до масштабов нашего государства.
Таким образом выходит, что если мы хотим с помощью методологии Майкла Манна объяснить, как устроен мир (от современной России до средневековой Европы или до исламского халифата), то должны изучать не государство, как целостную систему, а разнообразные сети власти. Проще говоря, не выходя за пределы страны, мы обычно можем понять лишь действие политической сети. Мы можем понять, почему некий король отрубил голову строптивому графу или каким образом некий министр собрал налоги с подданных. Но как только мы зададимся вопросом о причинах экономического процветания или упадка, нам сразу придётся отказаться от мысли ограничиться изучением королевских решений. Мы должны будем смотреть на то, как влияет на некий город международная торговля, как он богатеет не благодаря королевским указам, а благодаря коммерческим сетям, выстроенным тысячами купцов и банкиров. А если попытаться понять, каким образом вдруг случилась революция в некотором царстве, некотором государстве, то придётся разбираться в запутанных международных идеологических сетях, и выяснять, как зародившиеся за тридевять земель великие революционные идеи достигли наших земель и подорвали стабильность, существовавшую здесь испокон веков.
Если, скажем, вы решили написать диссертацию про Буратино, то вам недостаточно разобраться в характере силовой власти Карабаса. Вам надо понять, как рынок зрелищ влияет на кукольные театры, откуда и почему пришли свободолюбивые идеи, воздействующие на кукол, и что мешает государству защитить Карабаса от папы Карло… Это, конечно, шутка. Но, анализируя французскую революцию, германские университеты или российское крепостное право, вы столкнётесь примерно с теми же проблемами. Если, конечно, хотите понять суть, а не только защитить диссертацию.
Я совсем не уверен в правильности многих конкретных выводов Майкла Манна, изложенных в огромном четырёхтомнике. Любому автору трудно описать весь мир и нигде не ошибиться. Одной человеческой жизни вряд ли хватит, чтобы разобраться в гигантском объёме материала, который необходимо изучить для завершения такого труда. Более того, в некоторых случаях некомпетентность автора просто бьёт в глаза. Например, когда он в последнем томе пытается проанализировать перестройку и реформы в нашей стране[282]. А порой бьёт в глаза его идеологическая ангажированность. Манн, хоть и не марксист, но социолог левых взглядов и на либерализм, прямо скажем, смотрит пристрастно[283]. Поэтому тот, кто возьмёт на себя труд прочесть все четыре тома «Источников социальной власти», будет порой восхищаться автором, а порой чертыхаться, жалея потраченных на толстую книгу денег. Но, как бы мы ни оценивали конкретику, наполняющую исследование Майкла Манна, методология анализа, осуществляемого путём прослеживания сетей власти, является, на мой взгляд, одной из наиболее эффективных для понимания того, как устроен социальный мир. Она избавляет нас от двух весьма распространённых ошибок.
Во-первых, от ошибки марксистской, от попытки всё объяснить, исходя из экономики, то есть из соотношения производительных сил и производственных отношений. А также из борьбы рабочего класса с эксплуатирующей его буржуазией. Во-вторых, от ошибки националистической и автаркической, то есть от попытки объяснить всё происходящее в нашей стране, не выглядывая за её границы.
С советской школы нас учили понимать общество именно на базе этих двух ошибок. История России была разделена со Всемирной историей. Первая изучалась для того, чтобы понять нашу страну, а вторая — для общего развития. Первую мы познавали сносно. Вторую — лишь как бессмысленную мешанину событий и дат. Мы не видели той цепочки, по которой эти события доходили из дальних уголков мира до нас и пробуждали эпохальные перемены. Лишь марксизм наши учителя интегрировали с национальной историей, поскольку даже самым изощрённым идеологам трудно было бы извлечь эту революционную концепцию из национальных глубин.
Школа, наверное, ещё долго останется оплотом консерватизма. Но, к счастью, у нас появляются книги. Уйдя со школьной скамьи, можно начать переучиваться. Хотя на это, возможно, понадобится не меньше лет, чем на школьное образование.