Американский социолог и политолог Фрэнсис Фукуяма (автор популярного уже на протяжении трёх десятков лет «Конца истории») недавно подметил, что во многих отстающих странах сформировался своеобразный запрос на то, чтобы стать Данией. «Все хотели бы узнать, как превратить Сомали, Гаити, Нигерию, Ирак или Афганистан в Данию»[190]. Не то чтобы обязательно именно в Данию. Можно и в Швецию либо в Норвегию. В моём родном Петербурге за образец берут обычно Финляндию, находящуюся по соседству. Ведь малые скандинавские государства — это идеал, который всех притягивает. Высокий уровень экономического развития, социальная защита, экологически чистая среда… И всё это достигнуто, казалось бы, без крови, революций, гражданских войн.
Вопросу о том, как стать успешным государством, Фукуяма посвятил двухтомник, состоящий из книг «Государственный порядок» (М.: АСТ, 2015) и «Угасание государственного порядка» (М.: АСТ, 2017). Переводы названий неточны. На самом деле Фукуяма использует понятие «политический порядок», отсылающее к изученной нами ранее книге его учителя С. Хантингтона. Впрочем, названия книг вообще обманчивы. По сути дела, Фукуяма представил исследование не о политике и даже не о государстве в узком смысле слова, а о богатстве народов. О том, почему одни нации стали успешными, почти как Дания, а другие затерялись на долгом пути развития, погрязнув в коррупции, диктатуре, нищете и внутренних конфликтах.
Для начала Фукуяма формулирует «что-то вроде закона консервации институтов. Люди по своей природе — животные, следующие определённым правилам: они рождаются, чтобы приспособиться к социальным нормам, которые видят вокруг себя, и они укрепляют эти нормы, часто наделяя их сверхъестественными смыслами и ценностями. Когда окружающая среда изменяется и возникают новые проблемы, зачастую между существующими институтами и нынешними нуждами возникает разрыв. А вдобавок эти институты поддерживаются легионами защитников, сопротивляющихся любым существенным изменениям»[191]. Поэтому «процесс изменений состоит не из постоянных маленьких корректировок, ориентирующихся на смену условий, но, скорее, представляет собой период затянувшегося застоя, прерываемый катастрофической ломкой»[192].
В книге «Отставание», специально посвящённой анализу Латинской Америки, Фукуяма с соавторами показали, как непросто сформировать эффективные институты[193]. Но как же при этом можно двинуться вперёд? Причина успеха вроде бы проста. Надо одновременно достичь трёх результатов. Во-первых, построить сильное и дееспособное государство. Во-вторых, добиться того, чтобы государство это подчинялось законам, им же установленным. В-третьих, обеспечить подотчётность правительства гражданам[194]. Провал хотя бы по одной из позиций означает общий провал всей модернизации. Без сильного и дееспособного государства получится война всех против всех, даже если демократизация формально обеспечит уважение к законам и ответственное перед парламентом правительство. Если же в сильном государстве правительство не будет подотчётно народным избранникам, оно само станет источником злоупотреблений. Возможно, больших, если оно ещё и не чтит закон. Возможно, малых, если чтит.
Оптимальное сочетание достижений по отмеченным пунктам возникло в Западной Европе[195]. Но как европейским странам удалось добиться успеха по всем трём позициям? Почему у других стран это плохо получилось? Фукуяма не тратит много бумаги и чернил на общие советы о сочетании хорошего с лучшим. Стараясь избежать как абстрактности экономических теорий, так и чрезмерной конкретики исторических исследований[196], он разбирает опыт ключевых стран мира, сопоставляя их между собой и показывая, как за века и даже тысячелетия страны эти дошли до жизни такой: плохой или хорошей.
В анализе длительного исторического пути состоит явное достоинство этих книг, хотя сам Фукуяма осознаёт, что, когда затрагиваешь огромный массив фактов, неизбежны частные ошибки и связанная с ними критика со стороны узких специалистов. Тем не менее историческая социология не может обойтись без такого подхода, поскольку запрос на анализ реальных причин успешной модернизации давно уже существует, а любые попытки размышлять о ней без фактов или без обобщений приводят к совершенно ошибочным, а иногда даже комичным результатам.
Вывод, к которому приходит Фукуяма, состоит в том, что конечный успех зависит от соотношения сил различных групп интересов, борющихся друг с другом на протяжении долгого времени.
Чудо современной либеральной демократии <…> могло возникнуть только в результате существования в обществе жёсткого баланса сил между различными участниками политического процесса[197].
А если некоторые элитные группы начинают слишком сильно влиять на власть, разрушая баланс, начинается упадок демократии[198].
В Китае сильное государство вообще «не было скомпенсировано другими институционализированными центрами власти, которые могли бы обеспечить что-то подобное верховенству закона»[199]. Отсюда возникло отставание в ту эпоху, когда Европа двинулась вперёд. Но и в Европе всё было непросто. Успех зависел ещё и от того, как государство соблазняло «малых сих» своими благами, раскалывая возможные конструктивные коалиции. Например, в тех странах, где возник абсолютизм, влиятельные группы интересов соперничали между собой за возможность урвать частичку «разбрасываемых» правительством благ вместо того, чтобы совокупными усилиями сформировать механизм контроля за его действиями.
В Испании и Франции старая аристократия (дворянство шпаги) стремилась максимально сохранить свои позиции на местах, получая традиционную земельную ренту, а новая бюрократия (дворянство мантии) покупала у короля должности для того, чтобы получать с них административную ренту (по сути дела, взятки). Налоговое бремя падало на простых горожан и крестьян, что им, естественно, не нравилось. В конечном счёте государство слабело, не имея возможности толком собрать достаточный объём денег на свои нужды. Так дело дошло до революций, разрушивших старый режим и создавших на его обломках новые условия для поиска компромисса различными группами[200].
В Венгрии и Польше картина была прямо противоположной. Влиятельные группы ещё в Средние века ослабили государство, не став ждать милостей от природы, а взяв их с земли самостоятельно. Короли испытывали трудности в фискальной сфере не столько из-за малой налогооблагаемой базы, сколько потому, что дворянские сеймы вообще не желали толком делиться с ними своими земельными доходами. Противопоставить дворянству буржуазию монархи в Восточной Европе не могли в связи со слабостью городов и отсутствием мощного бизнеса. В итоге им трудно было профинансировать наёмные армии и создать эффективное войско, что для Венгрии закончилось в XVI веке поражением от турок, а для Польши — в XVIII столетии знаменитым разделом между Пруссией, Австрией и Россией[201].
В самой же России государство по мощи приблизилось к китайскому[202], подмяв любое возможное сопротивление групп интересов и заставив работать их на себя вне зависимости от собственного желания. Это усиление государства сделало невозможным как следование закону, так и тем более формирование подотчётного правительства. Отсюда — известные нам печальные результаты.
Как же в таких условиях получить прекрасную Данию из перегрызшихся между собой кучек эгоистичных дворян, бюрократов, бюргеров и крестьян? Про саму Данию и других её северных соседей Фукуяма написал мало, но английский пример разобрал подробно, считая (и справедливо) его образцом успеха модернизации. Здесь, правда, к осуществлённому им анализу возникают серьёзные вопросы.
В попытке объяснить, почему ко времени английской революции середины XVII века парламент смог объединить различные силы, твёрдо противостоящие королю, Фукуяма вдруг отошёл от анализа групп интересов и стал говорить об идущем из глубины веков уважении европейцев к закону. Особенно в Англии, где традиционно сильна была система местного самоуправления, уважалась собственность, отсутствовали конфискации и доминировало общее право[203]. Фукуяма, конечно, прав в оценке большой роли права в давние времена, но, увы, истории известны многочисленные факты столь же бесцеремонного нарушения прав собственности в Англии, как и на континенте. Экспроприация имущества евреев в XIII веке, экспроприация собственности католической церкви в XVI столетии и многочисленные наезды власти на политических противников, которые в случае проигрыша лишались возможности себя защитить. Загадка модернизации как раз в том и состоит, что в определённый момент английские институты переменились, собственность стала вдруг почитаться, произошла промышленная революция и начался экономический рост, позволивший Великобритании обогнать континентальные страны.
В общем, либо мы анализируем реальные социальные процессы и ставим вопрос о том, почему в Англии борьба между группами интересов привела к компромиссу, заключённому, по всей видимости, в ходе Славной революции (1688), а то и позже. Или мы исходим из особой предрасположенности англичан к почитанию закона, и тогда вряд ли объясним, почему это их удачное свойство не предотвратило войну Алой и Белой розы — одну из самых жестоких и бескомпромиссных в Средние века. Не объясним мы и то, почему Англия в плане развития экономики долгое время уступала Фландрии, Брабанту, Северной Италии и целому ряду германских городов. Не объясним, почему при таком «исконном почитании законов» Стюарты даже в XVII веке пытались построить на острове стандартный континентальный абсолютизм и проиграли парламенту лишь после долгой борьбы.
Фукуяма — сильный аналитик, за спиной которого есть целый ряд отличных научных работ. И в целом подход, предложенный в его книгах к анализу модернизации, выглядит одним из самых плодотворных в исторической социологии. Сделанный им разбор торможения и провала модернизации в разных странах очень интересен. Однако, похоже, и Фукуяма, как многие его предшественники, пал жертвой непредумышленного стремления объяснить успех Запада посредством нахождения в западном менталитете особых свойств, которыми на самом деле он не обладал.