В 1960 году американский профессор экономической истории Уолт Уитмен Ростоу написал небольшую книжку о хозяйственной модернизации под названием «Стадии экономического роста» (Нью-Йорк: Фредерик А. Прегер, 1961), которая быстро приобрела столь большое значение для общественных дискуссий, что уже на следующий год оказалась переведена на русский язык. Естественно, в США, а не в СССР. Для нашего читателя в отсутствие интернета и при наличии железного занавеса, отсекающего всё антисоветское, что издавалось за границей, она была недоступна, но тем не менее перевод стал знаковым явлением. Лишь считанные книги западных авторов удостаивались в то время подобной чести. Поэтому в начале 1980-х годов, когда мой однокурсник (сын советского дипломата) сказал мне, студенту экономического факультета Ленинградского государственного университета, что у него есть «протащенный» через границу томик Ростоу, я с жадностью ухватился за возможность его прочесть. Это была первая настоящая книга по исторической социологии, которую мне довелось изучить.
Побудила автора к работе над «Стадиями экономического роста», как прямо указывает он в предисловии, неудовлетворённость марксистской схемой анализа экономического поведения[115]. Книгу Ростоу быстро стали называть антикоммунистическим манифестом, противопоставляя её знаменитому «Манифесту Коммунистической партии» Карла Маркса и Фридриха Энгельса. Подчеркну, что на русском языке она вышла в год полёта Гагарина и принятия новой программы КПСС, утверждавшей, что коммунизм — не за горами. Успехи советской экономики, казалось бы, невозможно было оспаривать. Но Ростоу предложил для анализа модернизации совершенно иной подход, чем марксисты. Для нас, советских студентов-экономистов, воспитывавшихся в марксистском духе, но отнюдь им не очаровывавшихся, взять в руки антикоммунистический манифест было соблазнительно. И хотя в целом он был почти столь же схематичен, как труд Маркса с Энгельсом, «Стадии экономического роста», конечно, оказались гораздо ближе к реальности.
Может быть, главным позитивным отличием книги Ростоу было признание того факта, что развитие общества является сложным процессом, не укладывающимся в простенькие марксистские стандарты, разработанные в XIX веке.
«Метод стадий роста <…> отнюдь не предполагает, что политика, социальная организация и культура являются только надстройкой над экономикой и выводятся исключительно из неё. Напротив, с самого начала мы признаем правильным представление об обществе, — пишет Ростоу, — как об организме, части которого взаимозависимы. Это представление было в конце концов отброшено Марксом, а Энгельс принял его только в самом конце своей жизни. Конечно, изменения в экономике влекут за собою политические и социальные последствия, но сами экономические перемены рассматриваются в этой книге как следствия политических и социальных, а также узко понятых экономических сил. Что же касается мотивов поведения человека, то многие из важнейших экономических сдвигов рассматриваются нами как следствия внеэкономических мотивов и стремлений людей»[116]. И главное: «Теория стадий роста отвергает, как неточную, мысль Маркса, что решения общества есть просто выражение воли тех, в чьих руках находится собственность»[117].
Ростоу признаёт, конечно, что его подход схематичен. В нём многое упрощено, но это неизбежный минус небольшой книжки. Однако упрощения эти не влекут за собой искажений. «Я хотел бы с самого начала подчеркнуть с полной ясностью, что мои стадии роста — это произвольно выбранный и ограниченный в своих возможностях метод изучения этапов новой истории. Этот метод отнюдь нельзя назвать точным в абсолютном смысле. Выделение стадий роста имеет целью более выпукло представить не только единообразие методов модернизации хозяйства, но и — не в меньшей мере — своеобразие опыта каждого народа»[118].
Итак, что же за стадии роста выделяет Ростоу? Это «традиционное общество, стадия созревания предпосылок для подъёма, стадия подъёма, стадия быстрого созревания, век высокого массового потребления»[119]. Описывая все эти стадии, Ростоу даёт чёткое представление о модернизации, как о движении от традиции к современности. Он, как и Парсонс, полагает, что предпосылки для подъёма появились в Европе в конце XVII – начале XVIII столетий. Более того, Ростоу делает важнейший вывод о том, как конкретно они возникают.
Обычно предпосылки к подъёму в ходе новой истории создавались не на внутренней основе, а в силу внешнего давления более развитых обществ. Эти вторжения — в буквальном или переносном смысле — давали толчок к разложению традиционных обществ или ускоряли уже начавшееся разложение. Кроме того, они вызывали у людей идеи и чувства, подсказывавшие новые формы общества в противовес традиционным, но исходя из основ старой культуры[120].
Далее Ростоу развивает свою мысль и показывает, как и почему вызов, брошенный тому или иному обществу, приводит к осуществлению конкретных экономических и политических изменений.
Исторические факты свидетельствуют о том, что реактивный национализм, то есть противодействие вмешательству более развитых наций, был наиболее важной и мощной движущей силой в переходе от традиционного общества к современному, — по меньшей мере столь же важной, как и мотив получения прибыли. Люди, стоявшие у власти или имевшие влияние, стремились выкорчёвывать традиционные основы жизни не потому главным образом, что ожидали увеличения дохода, а потому, что традиционное общество не смогло, или, как можно было представить, не сможет защитить их против уничтожения со стороны иностранцев[121].
Данный вывод не следует, конечно, трактовать слишком упрощённо. Для ведущих реформаторов часто идеи преобразований, общественного прогресса, счастья народа и т.д. имеют самостоятельную ценность, но если рассматривать состояние элиты в целом, то она оказывается ориентированной на реформы только в том случае, когда из-за разнообразных угроз не видит возможности сохранять традиционный образ жизни.
Если же такие возможности появляются, модернизация затягивается надолго и порой возникает впечатление, будто она прекратилась или даже повернула вспять, обратившись, как иногда любят выражаться, в контрмодернизацию.
Нет сомнения в том, что, если бы не было оскорбления человеческого и национального достоинства при вторжении более развитых государств в колониальные или недостаточно развитые районы, ход модернизации традиционных обществ за последние 150 лет был бы гораздо медленнее, чем он оказался в действительности[122].
Ростоу в «Стадиях экономического роста», пожалуй, злоупотребляет указаниями на конкретные сроки модернизации. Он в своей краткой схеме развития иногда пытается быть слишком конкретным и тем самым подставляется под удар. В частности, он утверждает, будто «примерно через 60 лет после начала стадии подъёма (или спустя 40 лет после окончания этой стадии) обычно достигается состояние хозяйственной зрелости»[123]. Анализ европейского опыта развития, который мог осуществить Ростоу в конце 1950-х годов, наводил его на мысль о таких сроках. Но сегодня мы знаем, что откаты в ходе модернизации могут быть весьма длительными. Именно при резком подъёме включаются разного рода силы, отбрасывающие общество назад (что показал, в частности, Хантингтон), поэтому намечать конкретные сроки для стадий роста вряд ли имеет смысл. Реальный ход модернизации в той или иной стране может оказаться значительно более медленным, чем у лидеров, но это отнюдь не значит, что развитие остановилось.
Если модернизация зависит в значительной степени от ответа нации на вызов со стороны соседей и от использования их прогрессивного опыта в своих собственных целях, то что же лежало в основе экономического подъёма Великобритании — первой по-настоящему модернизировавшейся страны? Согласно «классической сказке», здесь было два важнейших фактора развития: торговля с заморскими территориями, а также научные открытия и изобретательство. Французы, в отличие от англичан, были недостаточно гибки. Они, например, третировали своих протестантов. Голландцы не имели достаточных ресурсов для промышленного развития и сосредоточились на торговле. А англичане в это время по какой-то не вполне понятной причине принимали оптимальные решения. Ростоу возражает против такой упрощённой трактовки и уверяет, что в основе этих оптимальных решений лежал английский национализм — стремление защититься от Римской церкви в XVI веке, от Голландии — в XVII и от Франции в XVIII столетии[124]. Однако при всём значении национализма (которое не следует отрицать) вывод этот весьма спорен: все страны тогда защищались друг от друга, но прогрессировали именно англичане. Поэтому «классическую сказку» не следует сбрасывать со счетов, хотя, конечно, как делали позднее сторонники институционального подхода и ряда других научных направлений, надо дополнять её иными объяснениями.
Впрочем, какие бы факторы мы ни приняли за стимул к переменам, важнейшая черта стадии подъёма, по Ростоу, — это увеличение инвестиций, поскольку только так можно внедрить в производство новые научные методы и повысить производительность труда[125]. Непосредственным же толчком к подъёму могут являться в разных странах самые разные события: от политических революций, разрушающих старый баланс сил, препятствующий развитию, до позитивных изменений во внешнеэкономических связях, когда открываются новые рынки, растут экспортные цены или возникает большой приток иностранного капитала[126].
Ростоу исследует развитие разных стран, уделяя внимание как сходству, так и различиям. Он отмечает, что Россия, как великая нация, способна создать развитую экономику и современное общество, но советские вожди добились роста, «уродливо сконцентрированного вокруг тяжёлой промышленности и вооружений», и пытаются теперь добиться распространения советского режима на весь мир, что связано с искусственной задержкой роста потребления внутри страны[127]. Понятно, что при таких опасных политических выводах, общая историко-социологическая концепция Ростоу была для советских читателей закрыта цензурой.