Книга Габриэля Алмонда и Сиднея Вербы «Гражданская культура. Политические установки и демократия в пяти странах» (М.: Мысль, 2014) вышла в свет в 1963 году, а у нас появилась лишь сравнительно недавно благодаря фонду «Либеральная миссия». Но, как ни странно, подобное запоздание пошло ей на пользу. Именно сейчас настало время её читать, поскольку посвящена книга исследованию вопроса о том, как формируется демократия в разных странах — в том числе в тех, что недавно вышли из плена автократии и даже тоталитаризма. Ведь те пять стран, о которых говорит название, это, с одной стороны, англосаксонские лидеры США и Великобритания, а с другой — Германия с Италией, на момент выхода книги не прожившие даже двух десятков лет при демократии, и Мексика, которая в 1960-е годы находилась в плену однопартийного режима, созданного институционально-революционной партией. России, понятно, в книге нет (поскольку в 1960-е годы серьёзные социологические исследования в СССР были немыслимы), но то, что там можно найти, воспринимается прямо как учебник для нашей страны.
Авторы шутливо относят своё исследование к традиции «утра после попойки»[98]. То есть речь идёт о своеобразном научном протрезвлении. О том, чтобы взглянуть на демократию не через розовые очки. Для серьёзных исследователей на Западе это время пришло в 1960-е годы, поскольку стало ясно, что былые идеалистические представления о демократии не совсем верны. Для нас это время настаёт сейчас, когда мы избавляемся не только от наивных перестроечных представлений, будто бы общество ждёт демократии, но и от совсем недавних иллюзий, в соответствии с которыми Россия, накушавшись авторитаризмом, массово выйдет на протест.
Избавление от иллюзий совсем не означает избавления от демократии. Речь здесь идёт совсем о другом. Конечно же, демократия имеет много недостатков. Любому человеку, читающему серьёзные книги о жизни на Западе и бывающему там хоть изредка, это ясно без глубоких исследований. Но в то же время мыслящему человеку ясно, что лучше принять демократию с недостатками, чем автократию с некоторыми её мифическими достоинствами, рассыпающимися под ударами реальной жизни.
Неясности, требующие новых знаний, у нас остаются в иной сфере. Мы плохо пока понимаем, как формируется демократия, поскольку логика формирования скрыта от наблюдателя и требует серьёзных социологических исследований, в ходе которых разнообразные мифы отделяются от реальности. Именно такого рода исследование предлагают в своей книге Алмонд и Верба.
Проблема нашей страны состоит в том, что, отчаявшись дождаться демократии, мы порой сильно драматизируем события, утверждая, будто настоящие демократические страны населяют идеальные люди, обладающие свойствами, совершенно немыслимыми для сегодняшней России. Мы полагаем, будто бы для успешных перемен нам нужны сознательные, хорошо информированные граждане, вовлечённые в политическую жизнь и проявляющие в ней активность. Мы полагаем, будто бы при решении вопроса, за кого отдать свой голос на выборах, эти граждане долго размышляют и тщательно взвешивают альтернативы.
Хорошо бы, конечно, и впрямь иметь таких граждан. Но вероятность достижения подобной гражданской зрелости в модернизирующихся странах ненамного больше вероятности появления там граждан, живущих руководствуясь моральным кодексом строителя коммунизма. На самом деле, как показали исследования Алмонда и Вербы, граждане сложившихся демократий редко ведут себя в соответствии с описанной выше моделью.
Они не являются хорошо информированными, — отмечают авторы книги, — не вовлекаются в политику по-настоящему глубоко, не особенно активны, а процесс, посредством которого они приходят к своему электоральному решению, — это всё что угодно, только не процесс рационального расчёта[99].
Сей неожиданный вывод был столь скептически воспринят в академических кругах США, что «Гражданскую культуру» даже стали порой характеризовать как книгу, «где восхваляется всенародная апатия»[100].
Дело, однако, не в восхвалении, а в трезвом взгляде на реалии, которые приверженцам идеалистических представлений о демократии кажутся странными. Анализ мировоззрения итальянских граждан показал, что «они и свою собственную партию рассматривают не как участника электорального состязания, а как церковь или «образ жизни»»[101]. И это не должно удивлять, если принять во внимание «столетия внешней тирании со стороны самых разнообразных правителей, под гнётом которых итальянцы не обладали ни политическими, ни эффективными юридическими правами <…> Можно было бы, скорее, ожидать, что итальянцы станут смотреть на властные структуры не как на социальный институт, поддающийся их влиянию, но как на одну из естественных сил природы, — чисто катастрофическую, вроде землетрясения, — которую надо терпеть»[102].
С подобными фактами исследователи вынуждены считаться, а не закрывать на них глаза. Возможно, США и Великобритания несколько больше похожи на идеал, чем Германия, Италия и Мексика, но даже эти ведущие англосаксонские страны его не достигли. Зато можно сказать про них другое: «информированного, вовлечённого, рационального и активного гражданина чаще можно обнаружить в успешных демократиях, чем в неуспешных»[103]. Проще говоря, все эти характеристики действительно полезны для построения демократии и образованные элиты должны ими обладать, но есть ещё множество иных факторов, формирующих успешную гражданскую культуру. В этой культуре обычно имеется немало пассивных людей, ведущих себя, скорее, как подданные монарха, чем как настоящие граждане. В этой культуре немало и тех, кто вообще далёк от политики и настолько наивен, что полагает, будто она не оказывает на его жизнь никакого влияния[104].
Более того, люди с подобной «неправильной» гражданской культурой часто даже не стремятся «исправиться», поскольку это глупо с чисто рациональной точки зрения[105]. Ведь затраты сил и времени на серьёзное изучение политики могут быть столь велики, что не останется времени и сил на активность, необходимую для нормальной жизни, для забот о семье, для повышения профессиональной квалификации, для поиска высокооплачиваемой работы. И тем не менее страны, в которых многие люди пренебрегают гражданской активностью, могут быть успешными демократиями. Как правило, это случается тогда, когда есть образованные, влиятельные элиты, действительно много внимания уделяющие политике, выборам, поиску информации и т.п. Качество функционирования властных структур и принятие верных политических решений не менее важно, чем гражданская активность[106].
Как хорошо сказал один из авторов, цитируемых в книге Алмонда и Вербы,
проблема состоит не в том, каким образом 180 миллионов Аристотелей смогут управляться с демократией, а в том, как мы можем организовать сообщество из 180 миллионов обычных людей таким образом, чтобы оно осталось чувствительным к их нуждам[107].
Именно такова сегодня наша задача в России.
Что по-настоящему хорошо знают жители демократических стран, так это свои права. Респонденты часто рассказывают социологам о возможности влиять на власть, добиваться принятия тех или иных решений. Но, как показало исследование Алмонда и Вербы, на деле эти граждане не так уж часто пользуются своими правами[108]. Им просто не до этого. Тем не менее, слушая рассказы про развитые страны, мы часто полагаем, будто их жители действительно столь хороши как граждане, что постоянно проявляют свою активность. На самом же деле соотношение между пониманием своих прав и реальной готовностью тратить силы на гражданскую активность в демократических странах примерно таково же, как сочетание в нашей стране идеологии патриотизма с реальной готовностью пойти проливать кровь за декларируемые идеалы. На словах одно, на деле другое.
Для нашей страны из всего вышесказанного следует три вывода.
Во-первых, надо чётко понимать, что в любой стране, прошедшей через долгий период тоталитаризма и автократии, не может быть большого числа людей, отличающихся высокой гражданской культурой. Алмонд и Верба показывают на примере Италии, Германии и Мексики, что это действительно так.
Во-вторых, разные страны могут прийти к нормальной демократии с разным культурным багажом. Скажем, Германия, несмотря на её тяжёлое прошлое, управляется сегодня не хуже, чем США и Великобритания. У Италии есть множество проблем, но она стала успешной европейской страной. И даже Мексика пошла по демократическому пути, хотя, бесспорно, отстаёт от Европы.
В-третьих, для того, чтобы в странах с проблемной гражданской культурой и сложным историческим путём сформировалась демократия, необходима образованная элита. Не просто знающая иностранные языки и любящая ходить по музеям, а понимающая, что демократический компромисс между разными группами интересов выгоден, как показывает опыт, всем конфликтующим сторонам, если, конечно, они хотят выжить и сохранить свою собственность.
Возможность демократии создают два сердцевинных процесса модернизации — образование и индустриализация, отмечают Алмонд и Верба[109]. Сами по себе они не гарантируют успех. Но в промышленных странах, где доминируют городские жители и имеется возможность расширять свои знания о мире, рано или поздно формируются прагматичные элиты, желающие договориться между собой о таких правилах игры, при которых они не станут жертвами очередного автократа.
В «Гражданской культуре» отмечается, что после Второй мировой войны всюду царил пессимизм, пришедший на смену оптимизму, доминировавшему в Европе перед Первой мировой. Многим людям казалось, что невозможно «пересадить» набор хрупких установок и договорённостей, порождающих демократию, куда-то за пределы тех культур, в которых они зародились[110]. Казалось, что нацистов, фашистов, фалангистов и коммунистов уже не перевоспитаешь. Однако сегодня мы видим, какие огромные изменения произошли в Германии, Италии, Испании, Португалии, Греции, а также в странах Центральной и Восточной Европы. Поэтому, если исходить из исторического опыта, у нас нет оснований смотреть слишком пессимистично и на будущее нашей страны.