Книга Самюэля Хантингтона «Политический порядок в меняющихся обществах» (М.: Прогресс-Традиция, 2004) принадлежит к классике теории модернизации. Автор написал её в 1968 году — даже несколько раньше, чем Толкотт Парсонс выпустил свою «Систему современных обществ». Хантингтон, как и Парсонс, полагает, что модернизация стран Запада начинается в XVI–XVII веках, когда на смену средневековому политическому миру приходит современное государство. Но политолога Хантингтона в отличие от социолога Парсонса интересует не столько общая картина модернизации или причины важнейших социальных трансформаций, сколько проблемы, возникающие под воздействием перемен. Поэтому хоть книга Хантингтона и охватывает более узкое пространство, чем книга Парсонса, но зато она значительно глубже. Ведь Хантингтон видит, что модернизация — это не только экономическое развитие, демократизация и появление способности адаптироваться к переменам. Модернизация — это ещё и социальная нестабильность, политическое насилие, военные конфликты, революции, государственные перевороты.
В модернизации есть не только светлая сторона, но и тёмная. Обыкновенному наблюдателю хочется светлое от тёмного отделить, сказать, что в одном случае, мол, модернизация, а в другом — контрмодернизация. Но серьёзный учёный выдвигает иную гипотезу. «Моя идея состоит в том, — пишет Хантингтон, — что они (насилие и нестабильность. — Д.Т.) были в значительной мере продуктом быстрого социального изменения и быстрой мобилизации новых групп в политическую жизнь в сочетании с медленным развитием политических институтов»[69]. И дальше он разъясняет, в чём дело. Люди серьёзно меняются вместе с житейскими переменами. Перебираются из деревни в город, начинают трудиться на заводах и фабриках в больших коллективах, овладевают грамотой, изучают прессу. На всём этом фоне у них появляются новые знания. Если человек традиционного общества видел мир в основном неизменным, то человек модернизирующегося общества постепенно привыкает к трансформации, и сам готов всё вокруг менять.
Современность начинается тогда, когда у людей появляется сознание своих возможностей, когда они приходят к мысли, что могут понимать природу и общество и даже управлять природой и обществом во исполнение своих целей[70].
Современный человек вполне рационально готовит перемены. Поэтому у него появляются разного рода требования. А кроме того, возникают новые группы из тех людей, которые раньше были политически пассивны. Жизнь в целом становится значительно сложнее, и политические институты традиционного общества уже не справляются с регулированием. У них просто не хватает авторитета для того, чтобы предотвращать конфликты. То есть можно сказать, что политическое развитие отстаёт от экономического и социального[71].
По мнению Хантингтона, в сложном неоднородном обществе никакая общественная сила не способна править в одиночку[72]. Надо договариваться с другими. Находить с ними общий язык. Но старые политические институты (например, абсолютная монархия) на это не рассчитаны. В итоге общество их ломает. Иногда с колоссальными жертвами. И до тех пор, пока не возникнут институты, позволяющие договариваться, сохраняется нестабильность, чреватая страшными катаклизмами.
Нет ли здесь противоречия? С одной стороны, люди действуют рационально, входят в политику, выдвигают разные требования? С другой — дело порой оборачивается катастрофой? Нет, удивляться такому обороту не стоит. «Модернизация обычно порождает отчуждение и аномию, отсутствие норм»[73]. Ведь в политику часто входят растерянные люди, которые уже не могут жить традиционными ценностями, но ещё не осознали толком, как существовать в условиях модерна. Поэтому их рационализм оказывается примитивным и разрушительным, их требования — утопическими, а их способность к созиданию сильно уступает способности к разрушению того мира насилия, который и впрямь имеет существенные недостатки. Если эти люди узнают (благодаря книгам, кино или путешествиям), как хорошо живут в модернизированных странах, то «демонстрационный эффект» может навести их на мысль о лёгкости достижения успеха[74]. Но каково же будет разочарование, когда выяснится, что их благими намерениями лишь вымощена дорога в ад!
Этот ад наступает обычно после того, как резко обрушивается экономика (в результате сильного кризиса или большой войны). Обедневшие, растерянные массы начинают искать виновных, что оборачивается либо социальной революцией, либо этническими чистками. «Революции часто происходят, когда период устойчивого экономического роста сменяется резким экономическим спадом»[75]. И вот уже вместо модернизации вдруг возникает ГУЛАГ. «Рост деспотизма, — делает в какой-то момент парадоксальный вывод Хантингтон, — связан, таким образом, с ростом социальной и политической мобильности»[76].
Заметим попутно, что наша российская революция 1917 года полностью укладывается в схему, начерченную Хантингтоном. Как минимум с момента отмены крепостного права наше общество усложнялось. Появлялись новые социальные группы, возрастали требования. Крестьяне хотели земли, рабочие — увеличения заработной платы, национальные окраины — расширения прав, интеллектуалы — роста всяких свобод, аристократы — консервации своего былого положения. А монархия (по крайней мере, до октябрьского манифеста 1905 года) действовала так, как будто бы ничего особенного не происходит, как будто бы модернизация сложного имперского общества, населённого многими этносами, несёт в себе одни лишь позитивные перемены и властям не нужно к этим переменам никак приспосабливаться. Не удивительно, что в определённый момент конструкция рухнула.
Высокая коррупция тоже часто оказывается следствием модернизации. Старые нормы жизни чиновника вдруг исчезли, а новые — ещё не утвердились. При этом соблазны весьма велики, поскольку в динамичном обществе циркулирует много денег. И эти деньги начинают прилипать к рукам тех, от кого зависит регулирование.
Так что же получается: модернизация плоха? Может быть, нам вообще не стоит к ней стремиться? На этот счёт у Хантингтона есть замечательная фраза. Я бы внёс её в число ведущих афоризмов, которые должен знать каждый учёный, занимающийся социальными проблемами. «Модернизированность порождает стабильность, но сам процесс модернизации порождает нестабильность»[77]. Иными словами, мы стремимся достичь хорошего благоустроенного общества, но путь к нему чрезвычайно опасен. На этом пути неизбежно будут большие потери. Он может растянуться на долгие годы и разочаровать целые поколения, чувствующие, что им не дожить до состояния модернизированности. Но дети или внуки тех страдальцев, которым не повезло жить в эпоху перемен, этого состояния наконец достигнут и, не зная своего собственного сложного прошлого, будут искренне недоумевать, почему в каких-то развивающихся странах типа России, Нигерии или Аргентины народ никак не может построить простой, понятный и предсказуемый демократический мир.
Нестабильность, впрочем, бывает разной. В тех странах, где в своё время королевский абсолютизм потерпел поражение (Англия) или хотя бы встретил сильное сопротивление (Швеция), а то и отсутствовал вовсе (США), возникли более жизнеспособные демократические институты, чем в тех странах, где в Новое время произошла жёсткая централизация власти (Франция, Германия, Испания, Россия). При этом в тех регионах, которые проиграли, но активнее других сопротивлялись абсолютизму (Рейнская Германия, Каталония), к XIX–XX векам возникли более сильные либеральные движения, чем в центрах абсолютизма (Кастилия, Пруссия).
Приятно осознавать, конечно, что кое-где преобразования идут сравнительно гладко, но нас больше интересует характерная для множества стран, включая Россию, болезненная модернизация. Что же на практике делать, если политические институты отстают от социально-экономических перемен и в обществе начинается хаос? Поначалу монарх, осуществляющий реформы, вынужден все больше полагаться на насилие[78]. Хантингтон приводит характерную фразу, сказанную однажды иранским шахом в ответ на вопрос, почему он не поступает как конституционный монарх. «Когда иранцы научатся вести себя, как шведы, я буду вести себя, как король Швеции»[79]. Увы, шаху Ирана подобная мудрость не помогла, модернизация остановилась и хаос воцарился в полной мере.
Теоретически из подобной ситуации, часто встречавшейся в самых разных модернизирующихся странах, может быть три выхода. Либо власть силой берут военные с помощью переворота, либо власть подминают под себя революционеры, либо власть достаётся харизматику, способному завоевать любовь широких масс красивой внешностью, красивыми словами или красивыми делами.
Все эти случаи представляют собой вовсе не контрмодернизацию, а варианты модернизационного развития. В каждом из этих случаев может присутствовать «благожелательный деспот», который продолжит позитивные преобразования, но может (с большей степенью вероятности) появиться и деспот деструктивный, использующий страну в своих интересах или в интересах своей идеологии.
Завершает книгу Хантингтон довольно очевидным выводом о том, что
…вакуум власти и авторитета, столь распространённый в модернизирующихся странах, может быть временно заполнен харизматическим лидером либо военной силой. Но постоянно он может быть заполнен только политической организацией. <…> В любом случае в модернизирующемся мире будущее за тем, кто организует будущую политику[80].
Организовывать эту будущую политику, согласно Хантингтону, надо, в первую очередь, через строительство современной партийной системы, в которой разные группы, пробуждённые к политической активности модернизацией, получат возможность для выражения своих интересов.
Спору нет, именно так и надо действовать. Увы, у нас нет, к сожалению, убедительного разъяснения, как строить будущее, если в настоящем царит хаос. Хантингтон нарисовал нам одну из самых точных и убедительных картин хода модернизации, но даже лучший аналитик не может разработать схему преобразований, позволяющую минимизировать модернизационные издержки.