Белая аудитория была пуста. Он даже успел – несмотря на свое состояние – позавидовать самому себе, тому, ушедшему, скрывшемуся за дверь – так быстро, что фалда (именно так произнес он про себя, странно, но он словесно все комментировал, словно не мог остановить в себе лектора) пиджака смазалась, словно бы исчезая – так тот – он тот – торопился – переместиться в свое теперь единственное тело. Перед ним стояла Ira. Смотрела она на него немигающе. Сейчас только он увидел, какие огромные у нее глаза – ведь обычно она смотрела прямо ему в глаза, но он не мог поднять ей свои глаза навстречу, и ему казалось, что на самом деле она смотрит куда-то вскользь, по сути, мимо него, видимо, зримо не придавая его персоне особого значения. Сейчас она смотрела почти торжественно, хотя совершенно серьезно и несколько мрачно, если бы не подобие какой-то отслоившейся улыбки, которая как подобие голограммы – все это он зафиксировал, хотя почти плавал в жарком и остывавшем поту, – вдруг возникшей в ее взоре. Он понял, что нашел наконец ту, которая поняла его, но она смотрела на него так, как будто вот она только что сделала важное открытие, и оно принадлежит только ей, а он – лишь часть этого открытия. Обсуждать было нечего. Он чувствовал дрожь, которая усиливалась, чтобы сдержать ее, он пытался даже приобнять, приобхватить себя руками. Никакого сочувствия или участия не было в ее глазах. И никакого любопытства тоже. Просто она обратила свой взор в эту сторону. И в этой стороне был он, так что их здесь и теперь было двое. Она просто ждала, она смотрела на него. Со вниманием и терпением исследователя. Наконец она усмехнулась и спросила, делая ударение на последнее слово:

– Ну, ты пришел в себя?

Он вышел из-за белых полукружных рядов, и когда подошел к ступеням, чтобы спуститься вниз, она сделала даже движение, чтобы помочь ему. Но это было настолько мимолетно и к тому же иронично, что он даже не отстранил ее руку рукой.

– Лекция была отличная, – вдруг произнесла она, – но как всегда, а сегодня особенно, никто ничего не понял…

– Кроме тебя?

Она медленно и слегка с поволокой посмотрела, точнее, осмотрела его:

– Да и я не все поняла. Хотя… видишь, я даже не задаю вопрос, зачем это все тебе нужно.

– А до сих пор ты… не понимала?

– Не уделяла этому… твоему… особого внимания, скажем так. Ценишь мою деликатность?

И он неожиданно для самого себя сказал:

– Ценю.

Вышли они с Iroi вместе поздно из дверей университета. В желтоватой полутьме зимнего вечера прочел он на стене улицы ее название, но разобрал только окончание, и показалось ему, что значится здесь женское имя, но только потом он понял, что это имя мужчины в родительном падеже.

– Наша красавица Скукогорева, – произнесла вдруг Ira, – сказала мне, что тяготится своей красотой.

– Это что, кокетство? Особый его подвид?

– Да… но тут есть и что-то иное… она тихо мне так сказала, что должна чем-то ответить матери-природе за такой дар, поэтому должна неистово работать и учиться… что сейчас одно и то же.

– У нас же есть другие красавицы записные… Беренштейн, Дюкова… она их тоже заразила своим… так скажем, инакомыслием?

– Не думаю… но это действительно тяжелая мысль.

– Совершенно чуждая женской породе… и природе.

– Да… это можно отнести и к мужчине… хотя, – тут она улыбнулась ему, – не думаю, что ты, например, сможешь понять глубину этой мысли… ведь она добавила тогда, что мы в красоте неповинны…. Неужели же надо оправдываться в своей красоте? Она, наверное, словно за занавеской паранджи, в работе пытается скрыть свое лицо.

– Не могу поверить, чтобы девушка в здравом уме могла так рассуждать. Она же не монашенка. И по виду не скажешь, что такие мысли могут ее посещать. Разве что с твоего позволения… посещают. Ведь она… Скукогорева… одна из твоих учениц?

– Учениц? Это сильно сказано. Просто еще в школе Вера Скукогорева посещала занятия, которые я вела, и некоторые лекции… но происходило это уже не в школе…

– Так ты привела в университет целую свиту… группу твоих единомышленниц?

– Никого насильно я не заставляла. Я сказала им, что собираюсь 1-го сентября пойти сюда… посетить этот университет и ВЖК… а дальше был их свободный выбор. Но не думай, что у них есть в мыслях избавляться от своей красоты… не говоря уж там о… половые увечья и все такое… Речь идет о более серьезном. Никакого отделения в этом вопросе от мужского нет – это было бы опять же отражением мужской культуры в ложном зеркале… еще одной формой феминизма. Речь идет об общечеловеческом понимании красоты, но только произносит его женщина… поэтому надо прислушаться, хотя она произносит слова про себя… и кажется, что не слышно никому, а на самом деле это громогласно…

– Зачем же вообще это надо тебе?

– Не только мне, – тихо сказала она, – и тебе надо, и всем. Сегодня на лекции ты думал, что ты был медиумом и внушал всем… и в этом есть доля правды… тем более, что я, наконец, тебя поняла сегодня, хотя и не до конца… и для меня все это было важно… но студентки, не произнося ни слова и не говоря про себя, были медиумами.

Вдруг – он только что слышал, что она говорила, и он отвечал – он оборвал свою речь на полуслове, что-то происходило с его головой, он почувствовал мгновенную слабость, потом прошло, но он искал глазами снег, он захотел опуститься в снег, почему-то именно в снег, он стал искать его между желто-черного декабрьского вечернего света в тенях и углах домов, но снег был скуден, и некуда было погрузиться. Она почувствовала, что он покачнулся. Вдруг он почувствовал ее нежданно сильную руку под своей рукой.

– Что ты? – он услышал ее какой-то странный и незнакомый голос, такой проникновенности он не слышал у нее. Он мог уже фиксировать чувства, но дурнота не проходила, и он искал инстинктивно глазами снег.

– И так понятно…

– Скорую не будем вызывать, – произнесла она. – То, что нужно тебе сейчас – горячего чаю. Дотянешь до моего дома? Недалеко, в Угловом переулке.

Он чувствовал, что его начинающийся зимний озноб передается в ее руке. Он смог подумать, что, оказывается, живет она в каких-нибудь девяти кварталах от университета.