Лия вошла на кухню и села на старый деревянный, покрашенный белой масляной краской табурет (с детства она знала, что его выбросить «грех»– какой-то неизвестный ей Митя сделал его своими руками, перед тем как на войну пойти и там и погибнуть).

Она по привычке разгладила ладонями клеенку на кухонном столе и посмотрела на стену перед собой: на гвоздике висел православный календарь с пружинкой, за нее иконка заткнута.

Бутылка водки, хлеб, квашеная капуста в пиале с отколотым краешком (а она надеялась, что пиала давно разбилась и мать выбросила ее наконец), вакуумная упаковка с куском форели и она, сама себе гостья.

Ранним утром на пороге дома ее встретила мать и на несколько секунд обомлела – не ожидала видно, что дочь из тюрьмы вернется вся такая аккуратная, в модной одежде и с лицом… счастливым или нет- не сказать, а только свет будто в нем через кожу, румянец на щеках, глаза блестят. Начав и уже не переставая плакать, мать металась между комнатой, ванной и кухней, спеша накрыть на стол до своего ухода на работу: вытаскивала из холодильника продукты, закупленные для встречи, хваталась за банку с капустой, накладывала, гремела вилками, а то вдруг охнула и полезла за самым главным – за бутылкой водки.

Лия молча наблюдала за ней, понимая – начни она сейчас говорить, совсем мать раскиснет и не до работы ей уже будет, а так нельзя: уволят еще, и на что они тогда жить будут, работы в городе мало: «Ну хватит, мам! Иди уж! Опоздаешь! Вечером тогда…отметим.»

Лия потянулась вперед рукой и коснулась календаря, провела пальцем по чуть выпуклому рисунку на картоне: «Плохо? А должно быть хорошо!», – Адам бы так сказал. Она встала на середину крохотной кухни, закрыла глаза и попыталась раскинуть руки, правая уперлась в кухонную полку над плитой, да и хорошо, после поезда ее покачивало.

Лия снова опустилась на табурет.

В рюмку из толстого с узором хрусталя она налила водку, получилось до краев, увидев это она усмехнулась и пробормотала: «Полная же жизнь, етит твою…» и резко подняв рюмку, рискуя разлить, выпила махом, запустила ее в раковину и зажмурилась.

Рюмка разбилась, но из-за толщины стенок хрусталя не вдребезги: от нее откололся кусок, так что при странной необходимости можно было ее еще использовать.

– Да что ж вы, сука, вечные все что ли? – Лия вынула осколки рюмки из раковины, намереваясь выбросить их в помойное ведро, но вдруг взглянула на стол, схватила пиалу с отколотым бочком, и вместе с содержимым отправила в мусор. Рюмку за ней.

Вспомнила- как забыть, как в то утро пришли за ней, наручники надели. На кухне она и была.

Дома ей будет плохо. Да она знала, думала – вернется, перетерпит какое-то время и потом сорвется куда-нибудь подальше.… Это было хоть что-то похожее на план жизни. Но это было до того, как на вокзале она встретила Адама. А сейчас все это неважно – она хотела обратно в поезд, в период нереальности, неопределенности. Она хотела почувствовать руку Адама на своей талии, ее расслабленность и тяжесть во сне.

Лия обняла себя, ткнулась носом в ворот кофточки и вдохнула еле слабый запах, оставшийся на коже – запах Адама.