– Как отсюда бегут? – спросил Адам.

– Не. Желающих не видел. Выписываются некоторые – это да, а так чтоб бежать… не было таких.

«Будешь первым», – сначала возник резкий неприятный звук, затем санитар вошел в палату и улыбнулся во весь рот. Улыбка ширилась, ползла в его щеки, потом дальше к скулам, обнажая десны, болезненная, кожа трещала, истончалась, но и только. Лицо санитара стало другим. Вроде бы все тоже, а другое.

Страх пополз по спине. Глаза Адама как стеклянные – не моргнуть. Если и был кто-то, у кого стоило спросить разрешения на моргание и прочие самые простые вещи, Адам не знал его, или забыл, его, и как к нему обращаются. Он не мог прекратить это. Отчаяние охватило его, все мышцы напряглись, казалось, он сейчас взорвется изнутри.

Свет перестал быть. Тело потеряло свою форму и плотность. Невыносимое чувство потери всего перерастало в потребность возвращения целостности. Точка засветилась в голове, сзади, он не мог ее видеть, но он точно знал, что она там. Чувствовал: кожа вокруг нее стала греться, а потом жечь. Это благо, этот дар он принял всем своим сердцем, где б оно не находилось в данный момент (он перестал переживать насчет этого). Потом звук был, похожий на щелчок выключателя, и Адам очнулся. Миша и второй больной, на соседней кровати, открыв рот и застыв в каком-то истовом напряжении, смотрели на Адама, полусидящего на продавленном матрасе кровати, с вытянутыми вперед руками, так сильно напряженными, будто они уцепились за что-то невидимое, что и удерживало тело, находящееся в нелепой позе, в равновесии. Внезапно, все мышцы Адама размягчились, и он мешком повалился на кровать.

Без злости, радости или хоть каких-нибудь эмоций, весь покрывшись холодным потом, он лежал и смотрел в потолок.

– Так…

– Что? – разом откликнулся Миша и его сосед.

– Вы же – дураки! – Адам приподнял голову с подушки, по ощущениям она весила тонну не меньше, – Вам – то что за дело?

Спрашивающие совершенно не обиделись, наоборот, заявление Адама чудесным образом вернуло их в привычное русло существования.

А к нему сон пришел желанный. Он видел себя ребенком. Вот он, лет пяти от роду, в кровати полусонный лежит, вытянулся во весь рост и представляет, как это будет, когда он вырастет – наверное его тело займет почти всю кровать по длине, и когда он на стул сядет – ему не надо будет все время пододвигаться к краешку, что бы его ноги не свисали, как у маленького.

Бабушка оставила дверь комнаты приоткрытой, и ему видны сени и торец входной двери. Бабушка дверь открыла, с крыльца спускается – доски скрипнули. Этот звук тотчас потонул в знойном хоре цикад.

Он садится в кровати, неспокойно ему, словно он забыл сделать что-то важное и это нельзя оставлять до утра. Неодолимая сила манит его в сад: цикады стрекочут впечатляющим форте, которое льется сквозь траву, поднимается на крыльцо и проскальзывает во все помещения дома.

Когда этот звук становится невыносимым, он вскакивает с кровати и бежит в сени. Странная красота открывается ему. Дверной проем будто бы тканью черной занавешен. Звезды сквозь нее просвечивают, а все как в тумане каком. Кажется, отодвинь эту ткань и засияют они ярко. Ор руку тянет к ней, да только нету ткани никакой. Это ночь темная, странная, непроглядная, смущает она его.

Гром потрясает округу. Звук доходит до гор и возвращается зловещим ворчанием, молния прорезает небо гигантским клинком, озарив сад холодным белым светом. Прямо с неба, кувыркаясь в воздушных потоках, будто кто-то перебрасывает его, шутя, из одной невидимой огромной ладони в другую, летит человек. Он бы разбился насмерть, но когда до земли остается несколько метров, он попадает в крону яблони, и не очень ловко хватаясь за ветки, амортизирует свое падение на траву вместе с яблоками и листвой. При падении одежда его, какой-то балахон, вздувается, затем плавно опадает, складываясь в четкий геометрический рисунок. С крыльца, где стоит ребенок, лежащий в ворохе одежды человек похож на клумбу оранжевых цветов. Молния исчезает в ту же минуту. В саду воцаряется темнота и тишина.

Любопытство страха сильнее. И не оно одно – будто надобность какая-то, вроде как кто-то играет с ребенком, выманить хочет из дому. А испугается он – все исчезнет как не было. Адам спускается с крыльца на траву и удивленно смотрит под ноги: хруст нежных, упругих от сока, стеблей под его ногами, он слышит так явно, будто это голоса и стоны. Он причинил боль этим живым, хоть и бессловесным существам? Остановиться бы… Но сил нет. Так тянет его в сад, будто зовет его кто, не голосом только, как-то по-другому.