Жизнь, видимо наркотик.

Просыпаешься под утро, в поту и полном осознании бессмысленности существования, с желанием жить.

– Соломон! Соломон! – кричит тетя Сара из кухни, остановив швейную машинку что стоит на столе, и выгнув свое полное тело в направлении соседней комнаты.

– Я просматриваю альбом Босха. – не повышая голоса отзывается дядя Соломон.

Тетя Сара, легко привстав, приподнимает кипу недошитых лифчиков, разложенных на уголке стола, выуживает из-под них пачку сигарет с фильтром. За три секунды сигаретка вынута из пачки, оторвана от фильтра, превращена, с помощью наманикюренных пальчиков тети Сары, из круглой формы в овальную, и… пачка положена обратно.

– Девки! Поищите спички и форточку откройте! – шепчет Тетя Сара.

«Девки», по двенадцати с половиной лет, Берта – дочь тети Сары и я, «подружка из класса» и соседка из квартиры сверху, справляются с задачей молниеносно.

– Сара! Где мои сигареты? – Дядя Соломон появляется в проеме кухонной двери.

– Там, где ты их оставил! – повернувшись вполоборота к дяде Соломону и облокотившись своей белой прекрасной рукой о стол, тетя Сара прикуривает сигаретку.

Дядя Соломон пристально смотрит на сигарету в пальцах тети Сары.

– Моя! – заявляет он.

– Нет! – тетя Сара вынимает изо рта обмусоленный кончик сигареты, поднимает брови капризным домиком и показывает дяде Соломону: – Видишь, без фильтра!

* * *

– Девки, к бабушке съездим?

Бурный обоюдный восторг «девок» и мой озабоченный возглас:

– А…это надолго? А то, мне дома надо сказать.

Гоголевский бульвар. Дом. Старинный. Красивый. Солнечный с фасада. Темная подворотня. Сырой двор. Дверь в подъезд, выкрашенная не позднее чем в прошлом веке. Коммуналка с забитым до отказа всяким хламом коридором, по которому мы движемся гуськом, друг за другом, пока не достигаем комнаты Бертиной бабушки, она в самом конце коридорной кишки.

– А здравствуй, я рада тебя опять увидеть, – обращается Бертина бабушка ко мне.

Пока мы с Бертой выковыриваем содержимое какой-то старинной коробки, сунутой нам в руки " что бы было занятие", дядя Соломон "заводит пластинку":

– Мамочка, это невозможно, эту, без доплаты, комнату не поменять, – Дядя Соломон мягко напирает.

– Меня все устраивает, – Бертина бабушка очень прямая и высокая. Она в революцию была революционеркой.

– Меня не устраивает, но… – Дядя Соломон поднимает руки, как будто сдается и спешит добавить, – Я о другом!

– Сводить куда-то Бертиль с …. ее подружкой? В театр?

– Мамочка… есть возможность уехать в Израиль…мама… – дядя Соломон почему-то оглядывается на дверь комнаты.

– В ИзраИль? – Бертина бабушка акцентирует букву "И" неожиданно звонким сопрано, так, что кажется она в опере пела всю жизнь, и продолжает: – В Из-раИль?.. Я – советский человек!

Дядя Соломон взмахивает в отчаянии руками.

Нас с Бертой отправляют погулять в сырой двор.

* * *

– Ха-ха! Соломон работает? Не смеши меня! И когда это вообще Соломон работал? – Тетя Сара в гостиной разговаривает по телефону с кем-то невидимым. Ее сочный голос под стать ее позе; в ее руке сигаретка без фильтра; нога закинута на ногу; домашний, из шелка кокетливый халат струится до полу и она сама будто бы струится теплым капризным счастьем. Тетя Сара кивает нам с Бертой: «Девки, уроки делайте на кухне, я тут надымила»

«Девки» послушно тащат на кухню свой парный рай: неразделенное человеческое существо до вселенского взрыва гормонов, который происходит неизбежно и оставляет человека в торжестве самоидентичности и в одиночестве в свое время и навсегда.