Его провожали сочувствующими взглядами: оно и понятно – такой сильный и свирепый воин, а охоты не знает почти. Не иначе шаман его племени обряд посвящения неправильно провёл, иначе никак не объяснить отсутствие у Мисшии охотничьей удачи. Но это не беда, летом старый Койт возьмёт его с собой на обряд посвящения охотников соседнего рода и там, вместе с молодыми, проведёт его и над Мисшей тоже и вернёт ему удачу. Не в первый раз Койту исправлять за чужими шаманами-неумехами…

Наутро Миша, проснувшись, выбрался из хижины и пошёл к центральной площадке провожать охотников. Одно из преимуществ, как и недостаток маленького поселения, это то, что в нём при всём желании не проспишь. Как кто-то проснулся, начинается возня и суета. Она распространяется по посёлку со скоростью степного пожара при хорошем ветре, так как спит тут народ чутко и при всякой возне предпочитает лишний раз проснуться: жизнь способствует.

Мужчины рода важно попрощались и ушли с видом полной и неподдельной гордости вниз по склону холма к берегу реки. Там они дружно вытащили из выдолбленной в обрывистом берегу пещеры длинные лодки-долблёнки и, напоследок помахав руками и уложив копья на днища, взялись за вёсла. Весь род застыл у проёма в чахлом заборе на низкой насыпи, что опоясывал всё селение по кругу. Стоят все – от мала до велика, и среди них он, Мишка, стоит почти по самому центру – как главный сейчас воин рода рядом с Койтом и смотрит вдаль. Сзади и чуть-чуть на отдалении стоит хромой Хуг, и уже за ним – бабы и детвора. Иерархия, блин… Мишка оглянулся. Сзади него стояли все, весь род-племя. Они смотрели на уходящих мужей, отцов, братьев и иногда на него. Причём во взглядах, брошенных на него, не было ни капли насмешки, скорее наоборот, надежда, что всё будет хорошо.

– Ну что же, – пробормотал Миша, смотря на небольшую толпу и на неказистый забор вокруг селения, – будем надеяться, что никто незваный к нам за это время не придёт.

Народ ещё немного постоял, посмотрел вдаль на уплывающие лодки и разошёлся по своим делам. Мишка спустился к горну, посмотрел, как тот просох. Ночью вроде дождя не было, поэтому вся конструкция должна была схватиться. Потрогал рукой стенки, немного толкнул – горн стоял прочно и не шевелился.

– Хорошо! – протянул Мишка и пошёл в селение за дровами.

В самом низу горна выложил небольшой «домик» из сухих палок, по бокам, для общей массы, напихал веток кустарника. Затем принялся таскать уголь и выкладывать его послойно с набранным грунтом. Слои делал не такие уж и толстые: угля где-то пять сантиметров, грунта – три. Где-то на метре набранная руда закончилась, а вот угля ещё осталось довольно много. Тогда Миша его собрал в короб и перенёс под навес.

После этого проковырял в сухой глине на горне дырочку, вставил туда костяной кончик меха – обломок полой кости, сужающийся к концу. Сходил к реке, набрал сырой глины и густо замазал верхнюю часть поддувала… Потом подумал и расковырял всё обратно. Если тут всё будет закрыто, то как он этот горн зажжёт? Хотя решение уже знал. Сходил до своей хижины, набрал в маленькую глиняную плошку ещё тлеющих углей из очага и, вернувшись к горну, высыпал их перед поддувалом, палочкой запихивая под сложенные дрова. Вроде бы с приготовлениями всё.

Мишка взялся за мех. С утра он его успел опробовать только пару раз, когда привязывал к нему палки и насаживал костяной носик. Поэтому ещё раз его внимательно осмотрел, качнул пару раз и потом, видя, что вроде как всё в порядке, вставил передний край в наконечник и дал первый качок.

Сначала ничего особенного не происходило: Мишка качал, угольки трещали, но ничего не загоралось. Затем как-то резко разгорелось, огонь прямо вспыхнул: видимо, схватились подсохшие ветки кустарника. Подождав, пока окончательно разгорится, Миша почти полностью заткнул поддувало сырой глиной, а сам принялся равномерно качать воздух. Через некоторое время из горна повалил густой чёрный дым, постепенно делающийся всё светлее и светлее.

Пришёл Хуг. Долго ходил вокруг да около, а потом что-то спросил, указывая на вырывающееся при очередном качке пламя из поддувала. Мишка, которому качать мех уже порядком надоело, смахнул капельку пота с носа – жарко же возле раскаленного горна! – изобразил жест, мол, не понял, и продолжил качать. Хуг ещё постоял немного, поцокал, а потом, поняв, что время для разговора с использованием жестов не самое подходящее, ушёл обратно. Затем пришла ребятня. Эти оставались до самого конца, сновали туда-сюда неподалеку, но на большое расстояние не уходили. С разговорами они к Мишке не лезли, потому как знали, что за такие дела лезущему под руку мальцу может и подзатыльников достаться, что Мишу устраивало.

Мишка вытащил из носика разболтавшийся мех, отложил его в сторону и сам сел на утоптанную глиняную площадку, смахнув со лба пот. Посмотрел на небо – день уже давно перевалил во вторую половину. Это сколько же он возился так? Часов, наверное, пять-шесть, не меньше. Посмотрел на горн. Его стенки раскалились, глина местами потрескалась и выпала, камень пусть и не светился, но пыхало от него жаром – дай бог! Но это все было уже не так важно. Всё, что было внутри горючего – прогорело. Теперь осталось дождаться, пока всё остынет, не спеша выломать снизу глиняную пробку и выковырять оттуда наружу оставшееся содержимое. А пока… Пока надо передохнуть и по возможности перекусить.

Погрозив для профилактики молодёжи кулаком, чтобы к горячему не совалась, Миша поднялся и поспешил к себе в хижину к жене и обеду, точнее – полднику и ужину.

Туя, увидев грязного, провонявшего потом и сажей мужа, молча повела Мишу мыться… А там, пока мытьё, пока всё остальное, только ел Миша уже в темноте, решив разбирать горн уже следующим днём. Жена сидела рядом и привычно что-то щебетала, Миша улыбался и изредка кивал, так они и сидели у своего домашнего очага, а потом там же и уснули, утомленные ласками и укрывшись одеялом из сшитых овечьих шкур.

Как только забрезжил рассвет, Мишка вскочил, полюбовался на спящую ещё Тую, на её раскинутые по мехам светлые волосы, красивое тонкое лицо с чуть приподнятыми скулами. Наскоро надел штаны, натянул Макасино-чулки, куртку и трофейный пояс надевать не стал. Вместо этого накинул меховую жилетку, какую все местные носят на работы, и, выйдя на улицу, припустил к площадке, где соорудил горн. За ночь с ним, разумеется, ничего не произошло, он как стоял на месте, так и стоял, даже не раскололся, как Мишка опасался. С площадкой тоже всё было в полном порядке, если не считать обилия следов детских ног. Мишка усмехнулся: будем надеяться, что никто не обжёгся из-за неуемного любопытства.

Взяв в руки палку, он подошёл к поддувалу и вытащил из него всю глину. Изнутри повеяло теплом и слабым запахом окалины. Налицо помимо воли наползла довольная улыбка. Миша принялся палкой выгребать всё наружу. Вытаскивал довольно долго: содержимого получилось неожиданно много, несмотря на то что большая часть прогорела. И вот уже на солнышке, разглаживая спёкшиеся куски шлака палкой, он, наконец, нашёл то, что искал. Спёкшиеся куски пористого железа, обильно перемешанные со шлаком и ещё чем-то, неправильной, какой-то сюрреалистичной формы… Крица, так его вроде раньше называли.

Ох, чувствовал Миша, выплавить из руды железо еще даже не половина, а, наверное, десятая часть дела. Ещё из этого, что получилось, надо умудриться что-то изготовить. И сейчас, если честно, глядя на вот такое вот непонятно что, у него программа действий в голове не складывалась.

Понятно, что нагреть эту штуку он может хоть сейчас, но что дальше делать? Чем её, раскаленную, достать из горна, чем ковать и где отбивать налипший шлак и придавать равномерную структуру? Вопрос повис в воздухе. И если ковать можно попробовать на каком-либо валуне, а вместо кувалды попробовать каменный молот, то что делать со щипцами?

Мишка глухо матюгнулся, недовольно посмотрел на шлак, собрал получившиеся крицы в корзинку, поставил сбоку, а сам отправился к реке в поисках булыжника для наковальни. И ещё одного, размерами поменьше – для молота. Во второй половине дня и то и другое было готово, осталось только попробовать ковать.

Для начала Миша принялся отстукивать шлак от крицы, просто ударяя её о камень рукой. Как ни странно, получилось. Шлак отлетал в сторону, выкрошивался, сама крица гнулась, кое-где даже блеснул металл. Но все это было не то. После пары часов такой заморочки Мишка взглянул в корзинку и понял, что такие методы не для его терпения и «всего и быстро» не получится, тем более без нагрева. А это что значит? Это значит, что первым относительно кузнечным изделием должны стать щипцы. Может, бронзовые или медные изделия такого характера где-то в этом мире и можно приобрести, но в ближайшие годы Мише это явно не светит. А сейчас стало совершенно очевидно, что без них не обойтись, поэтому… До вечера Миша ковал по-холодному крицу, матерился в голос, но ковал, аккуратно – пальцы-то не «казенные» и другие не отрастут! Наконец, что-то стало проявляться, и на втором каменном молоте вместо пористого не пойми чего стал проявляться довольно толстый железный прут. Закончил он уже ночью и злой и грязный попёрся спать.

Утром опять вскочил на рассвете и умчался к горну, на площадку импровизированной кузни. В этот раз он развёл в нём небольшой костерок, дождался, когда тот разгорится, и сыпанул в него углей. Потом расковырял ещё одну дырку для носика мехов и принялся раздувать. Железный недопрутик привязал к палке сырым кожаным ремешком и сунул другой конец в угли. Сам же опять принялся усердно работать мехами. Прутик раскалился докрасна, тогда Миша достал его из горна и принялся ковать. Нельзя сказать, что получалось у него сильно хорошо, но один полноценный прут, пусть и с частыми вкраплениями, непонятными затемнениями и вообще довольно сомнительного качества, но он выковал. Настало время браться за вторую крицу.

Всего железа в его пористом виде получилось килограммов пять, может семь. Плохо это или хорошо, Миша не знал. Знал, что вес того короба, что он притащил, был очень ощутимый и раз в десять больше… Ну-у, может, десять раз это и много, но никак не меньше сорока килограммов.

Вторую крицу он отбивал уже горячей. Разогрел конец первого прута в горне и просто приварил к ней, а затем грел уже её и проковывал на камне. Процесс пошёл гораздо быстрее, но и несмотря на это, стало понятно, что работа кузнеца далеко не сахар. И если такие проблемы возникают при элементарном получении из загрязненной «губки» относительно нормального материала, уже чем-то похожего на металл, то как же надо изгаляться при изготовлении чего-то более серьезного? К вечеру Мишка примитивные кривые и убогие, но щипцы на длинной рукояти сваял. И уже с их помощью принялся с остервенением проковывать новую крицу…

В эту ночь спать не ложился, работал при свете горна и костра, проковывая оставшиеся куски «губки», а затем вытягивая из одного из них, наименее загрязненного, ровную вытянутую пластинку. Работа его захлестнула, и он продолжал её и с утра, вытягивая очередной прутик в широкую лопатку, а ту, соответственно, проковывая до лезвия. Затем, осмотрев творение рук своих, положил лезвие на угли, а сам сбегал к речке с горшком за водой. Потом снова раздул мехами угли, дождался, пока пока железо начало как бы светиться изнутри, ловко подхватил его клещами и опустил в воду. Металл зашипел, над горшком пошёл пар. Вынув лезвие, Миша снова сунул его в горн и взялся за меха.

Про то, что железо само по себе штука довольно мягкая, он прекрасно знал, и единственный способ сделать его твердым, который ему приходил сейчас на ум, была закалка. Всё остальное, может быть, и можно реализовать подручными средствами, но только не сейчас… Лезвие получилось ровное, большое, длиной чуть больше ладони взрослого человека, шириною в три пальца и толщиною в среднем миллиметров пять, не меньше. Всё же работа ручная и, можно сказать, опытная. К заточке предполагалась только одна сторона, ее Мишка расплющил и закруглил на конце, другую просто выровнял по грани. Ручку вырезал из деревяшки медным кинжалом и, насадив две половинки, стянул их мокрым сыромятным ремешком, край которого подвязал и запихнул под первые мотки: когда просохнет, сядет как влитая и ни скользить при этом, ни расшатываться не будет. Так отец дома всем ножам рукоятки делал – ёще там, в прошлой жизни.

А потом Миша долго сидел на берегу реки и точил лезвие разными плоскими камешками. Как он ни старался, но железо осталось довольно мягким. Нет, с медью его сравнивать было категорически нельзя, но вот даже плохонькая бронза наверняка была тверже. О сравнении с современными сортами стали, разумеется, речи не шло вообще. Острие он заточил, отшлифовал лезвие на крошащемся камешке, затем песочком подвёл ещё раз кромки, еще раз пошлифовал. Получилось вроде неплохо.

Подхватив нож и завернув его в кожаную тряпицу, которой его же время от времени и протирал, Миша поднялся с камешка и побежал в сторону посёлка.

Дома его все встретили, как будто так и надо. Ну, ходил куда охотник по своим делам, ну, сделал их и вернулся, на то он и охотник. А ночь дома не побыть, так тут таким никого не удивишь, скорее наоборот – это больше на норму походит. Туя тоже, как только он пришёл, поднесла ему плошку горячей каши, а сама, как и положено женщине, села с краю. Вот только глаза её были красные, с темными кругами под ними – волновалась, ждала, но ни слова не сказала…

Миша поел кашу. В этот раз было не только много мяса, но и сала и ещё какие-то необычные травки. А ещё рядом с очагом в кривой глиняной миске он увидел серые и твердые, но такие вкусные лепёшки. Очень ждала его она. И не понимала, почему муж не пришёл на ночь домой.

Он прожевал, что было во рту. Подтянул к себе кожаную тряпицу, развернул ее и протянул девушке блестящий в свете костра нож ручкой вперед.

– Туя, ут сакам…[8 - – Туя, подарок тебе.]

Жена повернулась, в её глазах стояли слезы непонимания и обида. Но это до того момента, пока она не увидела нож. Она несмело протянула руку.