– Чёрт тебя дери, Таука, – пробормотал Мишка. – Ты что, меня в баню привёл?

Охотник тем временем жестом показывал, что нужно раздеваться и лезть внутрь. Мишка застыл в нерешительности: а вдруг они его вот так вот уморить пытаются: живьём запечь, к примеру? Или ещё как… Потом снова посмотрел на пышущее жаром нутро бани…

– Да ну его нафиг! Хотели бы убить, давно бы закололи, – произнёс, ни к кому конкретно не обращаясь, скинул надоевшие уже шкуры и голышом, прихватив с собой только лишь медный кинжал, полез внутрь. Кинжал был самым острым из всех предметов, что он имел, которым был смысл попытаться побриться. А то заросшая куцая бородка Мишу порядком достала, а в бане сбрить распаренный волос есть хороший шанс даже тупым ножом. Правда, кремневым Мишка бриться всё равно бы не рискнул…

* * *

Таука видел, как Мисшаа берёт с собой медный кинжал, и улыбнулся втихую. Оно и понятно, вещь редкая и оттого ценная. Но не знает чужак… Да и не чужак Мисшаа теперь вовсе, что в роду никто чужого без спроса не возьмёт. Род он тем и силен, что в нём каждый друг за друга. Ну да поймет ещё…

Охотник поднялся, ему ещё предстояло обежать селение, встретиться с сестрой и отправить её в теплый дом – омыть нового мужа. Так решил Отец Солнце, значит, так тому и быть.

* * *

Миша сидел, блаженно вытянув ноги, и с огромным удовольствие потел. Плошка тёплой воды, вылитая на хорошо протопленный, сложенный из больших камней очаг в центре, окутала паром всё небольшое помещение, и по телу потекли первые грязные капли… Блаженство!!! Мишка остервенело почесал засаленные волосы, чертыхнулся, стянул скрепляющий их сзади ремешок. Как же он за это время зарос грязью!

Мокрой пятернёй Миша провёл по груди, по животу потекла грязная струйка. Пошарил рукой возле стены, нащупал стоявшие у неё горшки. Поднёс первый попавшийся к носу, приподнял кожаную крышечку… Шибануло запахом прокисшей мочи. Чертыхаясь, поставил его на место. Потянулся было ко второму, но нащупав пучок сухой травы, оставил все исследования на потом. Вымочил его в плошке с теплой водой и принялся тереть распаренное тело. Сколько это продолжалось, сказать трудно. Мишка оттирал себя, потом поддавал пару, потел, потом снова оттирал и снова потел… Наконец, когда с телом было покончено, он взялся за волосы. Тут было сложно, потому как чем их здесь моют, Миша совершенно не представлял. А пользоваться тем, что так сильно пахнет мочой, он просто не рискнул. Тем не менее, волосы намочил и, поняв, что промыть эти запутавшиеся патлы не получится, левой рукой захватил их в кулак, а правой несколькими движениями медного лезвия просто обрезал. Так стало намного легче. И расчесав укороченную шевелюру пятернёй, Миша довольно спокойно промыл её в теплой воде. После этого на плоском камешке, лежавшем здесь же с непонятным назначением, обрезал распаренные ногти на руках, ногах… Потом этим же камешком лезвие и подправил. Боже, так хорошо он себя не ощущал очень давно, уже только ради этого надо было встретить людей…

Теперь дело дошло и до бритья. Намочив ещё раз бородку, начал деловито скоблить против шерсти. Без зеркала, в освещаемом только небольшим продухом сверху помещении это было несколько экстремально, но… За этим занятием его и застала приоткрывшая полог и ловко юркнувшая внутрь голая девица.

Мишка от неожиданность вздрогнул, матюгнулся про себя, и, убрав от лица кинжал, другой рукой прикрыл зашевелившееся достоинство.

Девица как ни в чём не бывало устроилась с противоположной стороны очага, поставила на выступ в стене глиняную жировую лампу с крохотным огоньком из носика и, взяв чистый пучок травы, принялась омываться тёплой водой. Миша сидел в нерешительности. Может, для аборигенов мыться в бане с незнакомыми особами противоположного пола и привычно, но вот он сам довольно сильно робел. Кроме того, у него довольно давно, а конкретнее – с самого попадания в этот мир женщины не было, и разгоряченное баней молодое тело прореагировало соответствующим образом. Что делать с собой Мишка, не знал. Поэтому пихнул кинжал за спину, прикрыл свое достоинство обеими руками и, до скрипа стиснув зубы и прикрыв глаза, отвернулся в сторону. Надо признать, испытание ему дали тяжёлое. Какой-никакой, но такой проверки он не предполагал. Мысль, конечно, шальная, но кто их, местных разберёт.

Девица тем временем закончила омывать тело, промокнула волосы все тем же пучком и взяла в руки горшок с дурно воняющим мочой содержимым. Любопытство все же взяло верх, и Мишка, учуяв запах, посмотрел в её сторону. Девушка тем временем, даже не поморщившись, сунула в горшок руку, вынула её и принялась смазывать содержимым длинные волосы. Запах разнёсся довольно специфический, но в целом оказался не таким уж и противным. И довольно быстро пропал, когда она омыла волосы водой и принялась натирать жидкостью из другого горшка, до которого Мишка не добрался. Теперь в бане приятно пахло то ли ромашкой, то ли ещё чем.

Миша опустил голову, ну что же, все понятно, теперь надо закончить бритьё, чуть подушиться этим травяным отваром и выходить. Хватит испытывать свои нервы…

Додумать он не успел, потому как ощутил на своей коже лёгкие прикосновения травяным мочалом. Девушка споро обтёрла его. Её руки спускались всё ниже и ниже… Он даже не заметил, как она уже сидела на нём, обвивая голову руками и прижимаясь упругой грудью к его лицу.

– Да ладно… – просипел он, прежде чем понял, что уже обхватил руками её обнажённое тело.

Глава 10

Мишка сладостно потянулся, провёл рукой по расчёсанным, захваченным сзади ремешком волосам, коснулся одинокой, свисающей с виска косички и, поправив шкуру на выходе из хижины, пошёл по узким кривым тропинкам между домами посёлка к большому дому старого Койта. Вокруг суетились люди, возились женщины, сновали во все стороны дети. Мужчины, с серьёзным видом стоящие в ничегонеделанье, коротко кивали в знак приветствия родича. Миша кивал в ответ, так же важно, как равный член племени…

Вот уже почти месяц он живёт с родом Пегой лисицы, более того – сам стал одним из его членов. За это время стало заметно холоднее, температура, конечно, за ноль ещё не переваливает даже ночью. Но и днём редко когда превышает, если придерживаться субъективных ощущений, пяти-семи градусов. Первая часть зимы, как понял Мишка.

Пегая лисица… Чтобы только понять, что именно такое значение имеет слово Саот, как и животное, и как самоназвание рода, потребовалось дней десять. И только после демонстрации меха и его названия, стало, наконец, более или менее понятно, что есть что. Во всём остальном Мишка конкретно плавал. Понимание устной речи за такое непродолжительное время в полной мере к нему так и не пришло. Конечно, простые фразы типа: «дай», «на», «пойдем туда», «есть», «спать» и незаменимое «штука», он уже давно освоил и успешно ими пользовался. В особенности в общении с Туей, при этом активно прибегая к жестикуляции. Но вот чего-то более абстрактного Мишин лексикон на местном языке пока что позволить не мог.

Туя… А Туя теперь его жена. Так вот, сам не ожидая того, Миша обзавелся не только второй половинкой, но и кучей родственничков в придачу. Смутные подозрения на этот счёт его посетили сразу, как только он выбрался тогда из «тёплого дома», то есть бани. Когда его встретило с радостными улыбками на лицах все мужское население посёлка и дружными одобряющими похлопываниями по спине буквально довело до стоящей с краю хижины. Куда через некоторое время женщины привели и девушку, с которой он в этой самой бане и был. Только вот женщины вместо хлопков ограничились радостным гоготаньем и поглаживаниями.

После того как их завели в круглый дом, Мишке сунули в руку отменно сделанный каменный топор, а девушке – горшок с раскалёнными углями – раздуть очаг. Собственно, всё. Потом, конечно, принесли ещё и хорошо выделанные меха и шкуры, очищенную кожу, готовые куртки, штаны и макасино-ботфорты-чулки… Но это было мелочью по сравнению с тем, что Мишка осознал, что его таким образом оженили.

Девушка тем временем споро раздула очаг – между камней замелькали жадные языки пламени, и сноровисто принялась его одевать: Миша всё это время был только в набедренной повязке, которую она же ему и сунула в руки перед выходом.

На огне стоял грубый керамический горшок, в нём начинала булькать закипавшая вода. Девица засуетилась, сыпанула в неё из одного кожаного мешка каких-то горошин, из другого – пару обильных горстей вяленого мяса. Потом подкинула ещё каких-то травок… Но в целом они так и сидели по разные стороны очага. С той лишь разницей, что она суетилась и что-то делала, а Миша с интересом на это всё смотрел. Наконец он решил, что с женой неплохо бы и познакомиться, положил руку себе на грудь и негромко произнес:

– Миша…

Девушка оторвалась от своих дел, с любопытством взглянула на него и, положив руку к себе на грудь, так же тихо сказала:

– Туя.

Потом она что-то заговорила. Что – Миша так и не понял, но на всякий случай еле заметно кивал. А потом он чётко услышал: «Таука сая», а затем она указала на него «Мисаш, Таука сая». Сая, как он потом понял, значит и брата и сестру. То есть теперь Миша был ещё и братом Тауки через неё. То есть роднёй ещё более близкой, чем остальным.

Вообще, если так посмотреть, то род был не такой уж и большой. Мишка насчитал всего девять взрослых мужчин, не считая себя, старого Койта и хромого Хуга. То есть всего мужчин в роду получалось двенадцать. Женщин было семнадцать. Из них две – совсем ещё девочки, а три – откровенные старухи. То есть то, что Мишке нашлась вполне подходящая по возрасту жена, можно было считать настоящей удачей. Или знаком богов, но это кому как ближе.

Домов в посёлке было ровно двадцать, большинство из них представляли собой полукруглые глиняные строения – четыре метра в диаметре и около трёх в самой высокой части в высоту. На самой макушке у каждого из них была классическая круглая полуметровая дырка под дымоход для стоящего по центру очага, обложенного крупными камнями. При нужде крышка закрывалась куском шкуры. Окон не было, как и продухов. Исключение в этом моменте представлял тёплый дом, ну или баня, как Мишке было привычнее. Там не было самого дымохода, зато продухов – сиречь крохотных оконцев – было аж три, при топке их затыкали пучками травы, а дым вываливал через откинутый полог входа. Входы, кстати, у всех домов одинаковые: низкий, высотой в метр с копейками проём, завешанный пологом из шкуры – дверей нет ни одной. Зимой в баню новые родичи ходили регулярно, поэтому, как правило, протапливалась она через день с утра и поддерживалась в таком состоянии до самого вечера. Летом же её использовали для сушки мяса, рыбы, грибов и всего остального, что положено сушить на зиму.

Ещё было четыре больших дома. Они собой представляли по конструкции всё то же самое, просто вытянутое в колбаску, если смотреть на них сверху. В одном из них жил Койта, а остальные были своего рода амбарами. В них хранились как бобы с горохом, которые тут выращивают вместо пшеницы, так и вяленые мясо и рыба. Бобовые при этом помещены в здоровенные, в обхват взрослого мужчины, глиняные горшки, закрыты плотными крышками и поставлены друг на друга в два ряда. Всё остальное подвешивается под потолком. Зимой эти хранилища время от времени протапливают по-чёрному от плесени и грызунов. Вот как-то так…

Еще есть небольшой загон для овец. Зимой они жмутся друг к другу и так греются, потому как ни о каких стенах и уж тем более печке и речи не идёт, из всего блага есть большой навес от ветра и дождя. Вообще к овцам тут отношение особое, они как будто бы есть, и в то же время как будто бы и нет. За ними никто специально не следит, кроме детей, которые иногда за ними приглядывают, когда те пасутся на склонах холма, и на ночь, буквально пинками, загоняют в селение. Относятся, короче, как к чему-то не совсем ценному… Оно, в принципе, и правильно: живёт-то род охотой, а их держат в качестве живого запаса, в необходимость которого и сами не совсем верят…

Миша подошёл к центральной площадке посёлка и опустился на брёвнышко перед костром. Рядом уже сидел Таука, приветственно кивнул, Мишка кивнул в ответ. Напротив примостились Унга и сам Койта. Унга кивком поздоровался, рядом с ним сидел Ур, искренне улыбнулся и тоже кивнул в знак приветствия. Ур – здоровяк, младший брат Унги, но брата в размерах превзошедший. Людей таких габаритов Миша в своей что прежней, что тем более нынешней жизни вживую не встречал. Ур был высок – наверное, больше чем два метра, широк в плечах и наверняка неимоверно силён. Но при всём при этом обладал на редкость добрым и покладистым характером, при этом – совершенно меланхоличным. Ур со всеми был приветлив, никогда не отказывал в помощи, любил возиться с детьми, при этом был хорошим охотником и, судя по тому, что удалось понять, мог выйти в одиночку против гова. Здоровяк был немногословен и крайне редко проявлял инициативу, но так получалось, что поручений от старого Койта на его голову выпадало куда больше, чем остальным.

Старый Койт тем временем встал и начал толкать речь.

Суть речи Мише была понятна, об этом ему вчера растолковывали вначале Таука, а потом полночи – Туя. И сводилась она к тому, что всем охотникам пора собираться на Большую охоту, а ему, поскольку он, несомненно, великий воин, следует остаться в селении для охраны. С Мишкиным знанием языка им всем пришлось попотеть, прежде чем эта нехитрая мысль была с горем пополам переведена. Тогда Миша просто пожал плечами, показывая, мол, надо так надо. Чем вызвал нескрываемое облегчение в глазах Тауки и удивление Туи.

Конечно, Мишка прекрасно понимал, что в его охотничьих «талантах» здесь никто, в том числе и его жена, не сомневается. Но вот обидеть нового родича, не взяв его на Большую охоту, совсем не хотят. Поэтому и оставляют его на охране деревни, благо повод законный вполне имеется – где-то в радиусе десяти дней хода стойбище племени Степного волка. Над таким наивом Мишка просто посмеялся про себя и согласился.