— А ну-ка пойдем со мной, — я сползла с него и поднялась на ноги с высоко задранным носом: уж больно неловкая поза у нас была. — Давай, давай, иначе сейчас мужиков позову!

Парень поднялся и упрямо сказал:

— Никуда я не пойду, пока Елену Федоровну не увижу! Кого хотите, зовите!

— Да я не выгоняю тебя, а поговорить хочу! — я прекрасно понимала, что если сейчас подниму гвалт, придется многое объяснять. Особенно дядюшке. А вот разобраться по-тихому не такой уж плохой вариант. — У нас парикмахерская здесь. Там и поговорим.

— Вы мне скажите, что с Елюшей все в порядке. Прошу вас, — вдруг взмолился он, и я тяжело вздохнула.

— Ты-то ей кем приходишься? Только честно.

— Люблю я ее. И она меня любит! — горячо заявил молодой человек. — Жениться я на ней хочу!

— А, ну ясно… Примерно так я и думала, — мне хотелось заорать от злости. Вот же влипла я со всей этой историей! — Сейчас снова дождь начнется. Так что лучше под крышей все эти вопросы решать. Иди за мной.

Парень больше не стал противиться и поплелся следом, что-то ворча себе под нос. Я открыла парикмахерскую со стороны кухни, чтобы не привлекать внимания.

— Входи.

Когда огоньки свечей затрепетали, рассеивая темноту комнаты, я внимательно посмотрела на «кузена». Лет двадцать пять на вид, интеллигентный, с близоруко щурящимися глазами и немного неуклюжими движениями. Его даже можно было назвать милым, если бы не угловатость фигуры.

— Посиди здесь, я сейчас кое-кого приведу, — я кивнула на стул. — Хорошо?

— Я подожду, — пообещал он, видимо, надеясь, что сейчас увидит свою возлюбленную. — Мне можно вам верить?

— В этой жизни никому верить нельзя, — вздохнула я, с сочувствием глядя на него. Пылкий, наивный, витающий в романтичных далях… Откуда ж ты взялся на мою голову? — кроме меня, естественно.

Я оставила парня, но все-таки закрыла на ключ. Мало ли…

Теперь нужно было отвести к нему Прасковью. Пусть с ней говорит.

Быстро поднявшись в свою комнату, я взяла леденцы и спустилась на кухню.

— Еленочка Федоровна, а что это у вас платье грязное? — внимательный Прошка с любопытством уставился на мой подол.

— На улицу выходила. Ветер калитку распахнул, — соврала я. — Где-то и обтерла грязь подолом. Держите леденцы.

Дети радостно схватили угощение, а я обратилась к Прасковье:

— Мне с тобой обсудить кое-что нужно и показать. Давай в мою комнату поднимемся.

Женщина оставила шитье и встала, опираясь на палочку.

— Случилось чего, Елена Федоровна?

— Да нет, мне по хозяйству совет нужен, — беззаботно ответила я. — Пока ужин готовится.

Мы вышли из кухни. И когда я, вместо того, чтобы подняться по лестнице, повернула к входной двери, Прасковья недоуменно спросила:

— Дык, куды вы собрались-то? Неужто на улицу?

— В парикмахерскую. Нас там один человек ждет, — шепнула я, и ее глаза испуганно расширились.

— Да кто?

— Возлюбленный Елены Федоровны! Хозяйки твоей! Знаешь такого?

Прасковья схватилась за сердце, а потом привалилась к стене.

— Матерь Божья… Принесла нелегкая!

Значит, женщина знала этого человека. Что ж, возможно это и к лучшему. Ей он поверит.

— Ему правду рассказать надо! — сказала я. — И желательно, чтобы он понял все! Иначе нам всем несдобровать!

— Поговорим сейчас, — Прасковья решительно направилась к двери. — Вы не переживайте.

Мы вышли на улицу, и я спросила:

— Между ними и правда что-то было?

— Было… Ох, вот никогда бы не подумала, что все так обернется! — нервно воскликнула Прасковья, сжимая рукой концы шали. — Эмилий Семенович учителем служил в гимназии. В дом к нам вхож был… Хозяин покойный с ним беседовать любил о науках… Как оно закрутилось, одному Богу известно… Только вот я всегда говорила, что старое с молодым не свяжешь! Молодое оно к такому же и тянется! Елена Федоровна свежая вся была, будто цветок, а супруг, как шмель старый… Прости Господи… Не зря говорят: «Пожилой на молодой женился — в оба теперь гляди».

— Танечка, чья дочь? Уж не этого ли Эмилия Семеновича? — такой поворот событий меня совершенно не устраивал. Если пылкий учитель решит забрать дочь, то может и дел наворотить. Например, начнет шантажировать. Но Танечку я точно ему не отдам.

— Нет. Волкова она, — успокоила меня женщина. — Хозяин как узнал, что супруга молодая к учителю неравнодушна, так сразу в гимназию отправился. С директором они дружили шибко. Что там произошло, никто не знает, но после этого выгнали Эмилия Семеновича к чертям собачьим. В город ему вообще заказано было возвращаться. Словно бы все после этого успокоилось. Ежели и горевала Елена Федоровна, то виду не показывала. Танечка родилась, заботы одолели, ну а дальше вы знаете.

Мы вошли в парикмахерскую, и молодой человек резко поднялся. Он так смотрел за спину Прасковьи, надеясь, что за ней появится его возлюбленная, что мне стало жаль его.

— Ну, здравствуйте, Эмилий Семенович, — женщина опустилась на стул. — Нашли, значит…

— Прасковья, где Елена Федоровна? — он не сводил с нее взгляда, словно пытался прочесть по ее лицу ответ на свой вопрос.

— Вы присядьте, разговор у нас длинный будет, — Прасковья подняла на него грустные глаза. — Непростой…

Учитель покачнулся, словно предчувствуя страшное известие, но присел, положив руки на колени.

Я же полезла в буфет за водкой. Она ему точно понадобится.

Плакал он долго и горько. Парень закрыл лицо ладонями, и я видела, как между его пальцами катятся слёзы, пропадая в широких рукавах пиджака. Он действительно любил Елену Федоровну Волкову. Любил всей душой.

— Ну, будет, будет вам… — Прасковья подошла к нему и стала гладить по голове, словно ребенка. — Ничего ведь уже не исправишь… Жизнь она такая…

— Если бы я знал… если бы только знал… — выдохнул молодой человек. — Как же так…

— Битого, пролитого да прожитого не воротишь… — Прасковья подвинула ему стопку с водкой. — Вы выпейте, легче станет. И ради ребеночка Елены Федоровны, держите язык за зубами, Эмилий Семенович. Чтобы у дитя жизнь, аки оглобля, не сломалась.

Учитель одним махом выпил полную стопку, закашлялся, а потом сказал:

— Не скажу я ничего. Сберегу вашу тайну. Не враг я кровинушке Елюшиной… И вот еще что… — молодой человек полез во внутренний карман и достал узелок. Он развязал его дрожащими руками, после чего положил на стол. — Это душа моя мне передала, перед тем, как я уехал. Мол, храни их. Они как мое обещание, что все равно вместе будем.

На носовом платке лежали рубиновые серьги.

— Ах, ты ж! — воскликнула Прасковья. — Эти серьги Елене Федоровне супруг подарил! Они в их семье по наследству передавались! Окромя серёжек этих ничего ценнее в доме и не было… А потом сказала она, что потеряла их. Такой скандал был, вспомнить страшно…

— Возвращаю. Они должны Танечке принадлежать, — учитель поднялся. — Вы позвольте мне иногда малышку навещать. Я здесь у тётки живу, думаю работу найти…

— Конечно, приходите, — позволила я, глядя в его красные от слез глаза. — Мы рады будем.

Эмилий Семенович попрощался с нами и, сгорбившись, вышел из парикмахерской. Но его боль все еще наполняла комнату. Я чувствовала ее почти на физическом уровне.

Прасковья снова завязала серьги в узелок и вдруг протянула его мне.

— Вы бы продали их и чего путное на эти деньги придумали.

— Да ты что! Они ведь Танечке принадлежат! — возразила я. — Она им хозяйка!

— Не будет добра от них. А вы барышня хваткая, найдете им применение. От украшения какой прок? А вот ежели вы Танечке достойную жизнь обустроите, да в будущем у нее капитал свой будет — совсем другое дело. Цацки цацками, а когда за душой кое-что имеется, да крыша над головой своя, сразу понимаешь, что важнее, — философски размышляла Прасковья. — Ну, это я так думаю. Решать вам.

Я взяла узелок и спрятала его в декольте. Пусть лежат серьги. Они есть не просят.