Сказать, что я была удивлена, значит, ничего не сказать. Что ж, если ей есть что сказать мне, я послушаю. Госпожа Эристави заступилась за моих детей, и это делало ей честь, но что ей нужно от меня? Высказать, что девицы так не поступают? Что нельзя устраивать сцены на глазах у нежных дам, распивающих кофе в салоне Жюля?

Я подтолкнула детей к выходу и перед тем как выйти, смерила испуганного парикмахера гневным взглядом, в котором сквозило презрение. Такие люди никогда ничего не поймут. Вся их жизнь заключается в холуйстве перед теми, кто занимает ступеньку выше.

Мы вышли на улицу, и госпожа Эристави кивнула на экипаж, стоящий напротив.

— Садитесь, я отвезу вас домой. Не идти же ребенку до самой парикмахерской в таком виде. Девочка напугана.

— Благодарю вас, — я повела ребят к карете, понимая, что для Машутки так будет действительно лучше. Может, она отвлечется на поездку в шикарном экипаже и перестанет плакать.

Как я и предполагала, Машутка сразу заинтересовалась красивым убранством салона. Ее слезки высохли, а на лице появилась улыбка. Прошка усадил ее у окна и принялся что-то нашептывать на ухо, отчего девочка тихо хихикала, прикрывая рот ладошкой. Детские горести скоротечны. И это хорошо…

— Я попросила кучера, чтобы он немного покатал нас, прежде чем ехать к вашему дому, — сказала госпожа Эристави, когда заняла свое место напротив меня. — Вы не против?

— Думаю, детям понравится, — уклончиво ответила я, понимая, что все это не просто так. Она хотела что-то сказать мне.

— Вы справедливо наказали сыновей Жюля. Если бы я не знала вас, то даже могла бы предположить, что это ваши дети, — женщина посмотрела на Машутку, а потом погладила ее по голове. — Мой вам совет: не привязывайтесь к таким детям, ведь впереди их ждет совершенно другая жизнь, и этого не изменить. Но сейчас не об этом… Я хотела задать вам один вопрос… Возможно, он покажется странным… Если так, то вы можете не отвечать на него.

Я даже немного заволновалась. Что она ходит вокруг да около?

— Хорошо. Если у меня не будет ответа на ваш вопрос, я просто промолчу.

— Вы помните времена Советского Союза? — госпожа Эристави пристально смотрела на меня, а ее пальцы, сжимающие платок, почему-то дрожали.

— Нет… я родилась после того, как он распался, — я пожала плечами. — Но слышала об отрезке этого времени много хорошего. От бабушки, от мамы…

Стоп! Мое сердце бешено заколотилось. Что? Что-о-о?!

— Господи… я так и думала! Так и думала! — госпожа Эристави откинулась на спинку сидения, побледнев так, что я даже испугалась за ее состояние.

— Откуда вы знаете о Советском Союзе?! — прошептала я, поглядывая на детей, но они были заняты созерцанием того, что происходило за окошком экипажа.

— Я родилась в тысячу девятьсот шестьдесят девятом году в Магнитогорске, — волнуясь, ответила женщина. — Работала учителем русского языка и литературы…

Это было невероятно! Просто взрыв мозга! Встретить человека из своего мира здесь! Да еще кого! У меня не было слов… я не знала, как реагировать на такое…

— Но как вы здесь оказались и когда? — наконец, выдавила из себя я, стараясь держаться спокойно, чтобы не привлекать внимание детей.

— Очень давно… — усмехнулась госпожа Эристави и шепнула: — Я попала в тело молодой княжны, прямо в ее первую брачную ночь…

— О-о-о… — я изумленно взглянула на нее. — Расскажите мне свою историю?

— Мы должны встретиться и поговорить в каком-нибудь тихом спокойном месте, — женщина мягко улыбнулась. — Без лишних ушей. Давайте завтра?

— Да, конечно! — я жаждала подробностей. Мне хотелось прикоснуться к этой тайне. Что, если госпожа Эристави знает какие-то нюансы? Знает, как и почему происходит столь странное перемещение душ? — Я буду ждать.

Когда экипаж подъехал к парикмахерской, и дети вышли на улицу, бабуля князя взяла меня за руку и сказала:

— Дорогая, я всегда помогу вам, но и вы должны понимать, что в некоторых вопросах я бессильна. Нам нужно смириться с уготованной для нас судьбой.

— Я прекрасно понимаю, о чем вы говорите, — грустно улыбнулась я. — И можете мне поверить, что никаких видов на вашего внука я не имею.

— Как бы мне хотелось, чтобы все было иначе… — она вдруг обняла меня. — Девочка моя… увы, мы должны быть благоразумны. Ну, не будем, не будем сейчас об этом. Поговорим обо всем завтра.

Госпожа Эристави уехала, а я вошла в калитку, задумчиво глядя себе под ноги. Вот так дела…

— Еленочка Федоровна! Там вас какой-то важный барин ожидает! — Прошка подскочил ко мне так неожиданно, что я чуть не упала.

— Господи, Прохор! Ты меня заикой оставишь!

— Я ж не виноват, что вы в глазья туману напустили… — обиженно протянул мальчишка, но потом опять затрещал, часто моргая длинными ресницами: — Он толстый, красномордый, губища аки вареники Евдокии… ну, знаете, те, что с картохой да салом пережаренные…

— Прошка! — воскликнула я, прерывая его диетические мечтания.

— Барон! Представляете? Лапин Григорий Алексеевич! Во! — выпалил мальчишка и я похолодела. Лапин?! Жених Оленьки?!

— Ты не слышал чего ему надо? — я шагнула за куст сирени, чтобы меня не было видно из окна.

— Он что-то Тимофею Яковлевичу о земле толковал, — ответил Прошка. — Мол, заплачу, не обижу… А дядюшка ему, мол, не могу решать, ибо отписано ужо все моей родственнице по закладной!

Ффух… Значит не по мою душу… Но легче от этого не становилось. Как я покажусь ему на глаза?!

— Прохор, помнишь, где коробка с румянами лежит? — шепнула я. — Те, которые мы по негодности убрали?

— Ага! А зачем они вам? Вы и так красивая… — Прошка скривился. — Они же старые, вы сами сказали. Воняют.

— Неси. Не нужно, чтобы барон этот узнал меня, понимаешь? — я не знала, как объяснить ему свое нежелание появляться перед Лапиным в первозданном виде. — Еще муж мой жив был, так он приставать удумал. Еле отбилась. А сейчас увидит, что я овдовела, и снова начнет.

— Да вы что? — парнишка насупился. — Ишь ты… как губищу-то баронскую раскатал… Сейчас все принесу, Еленочка Федоровна! У-у-у-у, гад какой… Бесстыдник!

— И дядюшке шепни! — предупредила я.

— Хорошо!

Он помчался выполнять мое поручение, а я, мелкими перебежками добралась до дома, где меня уже ожидали испуганные слуги. Савелий с Акулиной сидели на кухне и, когда хлопнула дверь, бросились кто куда.

— Да это я! Я! Успокойтесь! — я задвинула засов и сказала. — Никому из дома не высовываться. И ничего не бояться. Акулинка, за мной.

Мы поднялись на второй этаж, и я объяснила ей, что требуется.

— А может, просто сказать ему, что вас не будет сегодня? — Акулинка закусила губу. — Авось уедет, а?

— И завтра снова приедет. Нет, Лапин явился не за мной. Похоже ему земли нужны. Сразу от него отделаться нужно!

Из своей комнаты выглянула Прасковья и сказала:

— Правильно Елена Федоровна говорит, вот только одной краски мало будет. Формы нужны.

— Где ж их взять, формы-то? — всплеснула руками Акулина. — Что Господь дал… Селедку в белорыбицу не превратить…

— Дык пусть в свои шаровары мудреные подложит чего… — предложила Прасковья. — Да и в пазуху можно.

— Принес! — в дверях появился запыхавшийся Прошка. — Нате, Еленочка Федоровна, мажьтесь! Тимофею Яковлевичу сказал, он теперича гостя разговорами да наливкой развлекает!

Итак, пришло время чудесного превращения, от которого зависело мое будущее. Но я не переживала. Десять минут, и меня даже домочадцы не узнают, не то что барон Лапин…

Я натянула шаровары, увеличила себе зад с помощью тряпья, в декольте засунула несколько льняных полотенец, скрученных в тугие валики. Волосы прикрыла чалмой, соорудив ее из легкого шарфа и броши, найденной в шкатулке Минодоры. Напудрив лицо, начернив брови, я нанесла румяна и, посмотрев на себя в зеркало, ужаснулась.

— Матерь Божья…

Из него смотрело нечто отдаленно похожее на меня. Эдакая эфиопская царица с пышным бюстом. Казалось, что голова в тюрбане росла прямо из него. Зад вообще поражал своими размерами, но особенно формой, которая напоминала тот самый пресловутый «бампер». Оказывается, была даже классификация этой части женского тела. Об этом я естественно узнала от Махмуда: сердечко, трактор, африканка, бампер, лопата, блины, творожок…

Гордо неся свой «бампер», я вышла из дома и направилась в парикмахерскую, где меня уже заждался барон Лапин.