Я постучала в дверь дядюшкиной комнаты и сразу же услышала его недовольный голос:

— Кого принесло?!

— Змеищу! — язвительно ответила я, открывая замок. — Чего хотел?

— А-а-а… явилась… — Тимофей Яковлевич сидел в кресле у окна, одетый в одно исподнее, и курил. — Поговорить хочу с тобой.

— Говори, — мне хотелось смеяться, глядя на то, как он корчит из себя важную персону без штанов. Его «три пера» на голове были в беспорядке, словно дядюшка несколько дней не расчесывался. Хотя, скорее всего, так оно и было.

Тимофей Яковлевич пошевелил пальцами, выглядывающими из дырки в носке, а потом изрек:

— Решил я не наказывать тебя своим отказом в помощи. Так и быть, стану стричь бороды, как и раньше. Радуйся, голубушка. Будешь в подчинении у великого брадобрея!

«Великий брадобрей» почесал живот, глубоко затягиваясь. Весь его вид говорил о том, что он был очень доволен собой. Я молчала, и Тимофей Яковлевич удивленно взглянул на меня. Дядюшка, видимо, ожидал, что я или пущусь в пляс, или выполню акробатический трюк, демонстрируя радость. Чтобы не обижать его, мне пришлось подтвердить свой восторг.

— Я радуюсь. Теперь будет кому следить за тем, чтобы все инструменты прожаривались в печи, чтобы простыни были чистыми, зеркала вымытыми… Ах, брить клиентов еще позволю, — я с удовольствием наблюдала, как он выпучивает свои глаза, хмуря при этом густые брови. — Если подходит тебе такая работа, будешь накормлен, одет и обут. Денег пока не дам, чтобы не пропил или в карты не спустил.

— Ты… ты… — Тимофей Яковлевич не мог подобрать слова, чтобы выразить свое негодование. — Гадюка подколодная! Аспид в юбке! Приперлась сюда и давай свои порядки наводить! Ишь ты! Учить она меня вздумала, глиста рыжая!

— Я так понимаю, разговора не получится, — вздохнула я, направляясь к двери. — Ладно, пойду я. Распоряжусь, чтобы Евдокия карпа в сметане приготовила.

— Чтоб тебе мыши пятки погрызли, окаянная! — с надрывом воскликнул дядюшка. — Чтоб у тебя чирей на мягком месте вскочил!

Я вышла в коридор, закрыла дверь на замок и засмеялась. Куда денется, согласится!

Евдокия сидела за столом, положив голову на руки. Но когда я вошла, женщина резко выпрямилась.

— Елена Федоровна, не могу я так сидеть! Привыкла готовить Тимофею Яковлевичу, а сейчас совсем тошно!

— Так, может, мне Акулинку от печи освободить? Пусть чем-нибудь другим занимается, — предложила я. — А ты готовь, раз так хочется. Вот завтра, например, можно и щей, и карпа в сметане…

— Так я на рынок побегу, да, Елена Федоровна? — повариха вскочила на ноги. — Карпа куплю!

— Сходи. Может, и Тимофею Яковлевичу кусочек перепадет, — пообещала я. — Если за ум возьмется.

У Евдокии засияли глаза, на губах заиграла улыбка, будто дядюшка был ей близким родственником. Неужели нравится ей Яковлевич? Очень похоже…

Женщина умчалась, а я еще несколько минут смотрела на двери, в которые она вышла. А что? Женитьба могла сделать Тимофея Яковлевича добрее. Он успокоится рядом с женщиной, перестанет смотреть на весь мир волком. Да и Евдокия смогла бы пресечь его пьянство… Нужно обязательно подумать над этим на досуге.

К вечеру разбушевалась гроза, поливая Москву холодными упругими струями. В такую погоду клиентов можно было уже не ждать, поэтому я отправила Прошку на чердак.

Мы притащили лестницу, и мальчишка ловко взобрался по ней. Открыв дверцу, он нырнул в полумрак, а потом я увидела его лохматую голову в чердачном проеме.

— Свечка нужна! Ни зги не видно!

Я подала ему свечку, после чего услышала, как он топает по скрипучим деревянным полам.

— Ну что там? — нетерпеливо поинтересовалась я. — Прошка!

— Да хлама полно туточки! — в проеме снова показалась его голова. — Может, сами посмотрите?

А почему бы и нет? Взяв еще одну свечу, я взобралась по лестнице и сразу почувствовала запах плесени, затхлости и всего того, чем пахнут захламленные чердаки.

К моему удивлению, чердак оказался просто огромным. Он располагался над парикмахерской, и я догадалась, что ее когда-то пристроили к дому. Поэтому крыша той части, где проживал дядюшка, была выше.

Выпрямившись в полный рост, я осмотрелась. Да здесь можно устроить еще одну комнату! Зачем мне это, я еще не понимала, но уже хотела ее.

— Ноги поломать можно! — проворчал Прошка, грохоча чем-то у дальней стены. — Сундуки какие-то!

Я открыла один из них. Старая одежда… Во втором была посуда, а в третьем лежали стопки пожелтевших простыней. Видимо, отсюда дядюшка нам и выдал постельные принадлежности. Встряхнув одну из них, я внимательно рассмотрела ее. Пожелтевшая, но еще крепкая. Отбелить и сшить пелерины! Чтобы было все, как в настоящей парикмахерской! Льняные полотенца тоже можно было отбелить и использовать!

Все, что имелось в зале, уже потеряло вид, но Тимофея Яковлевича, наверное, все устраивало. А ведь можно было заменить хотя бы этим!

— Прошка, спускай все это вниз, — распорядилась я. — Будет Акулинке работа.

— Ой, осерчает Тимофей Яковлевич! — мальчишка наблюдал, как я достаю из сундука залежалое тряпье. — Жадный он!

— Чего тут жалеть? Оно сгниет скоро, если им пользоваться не будут! — я совершенно не переживала о душевных терзаниях дядюшки по поводу этого «приданого». — Тащи вниз!

Прошка схватил стопку белья и исчез в проеме.

Сундуки тоже можно было использовать. Если снять дверцы, поставить вертикально, а внутрь сделать полки, то можно превратить их в пеналы для парикмахерских принадлежностей.

Я окинула чердак быстрым взглядом и решила, что сюда нужно вернуться днем. Уже стемнело, свеча от сквозняков трепетала, грозя погаснуть совсем, да и от всполохов молний за маленьким окошком было немного жутковато.

* * *

— Что-то бледна дочь ваша. Не приболела ли? — Иван Иванович Фролов отвел взгляд от болезненно-желтой Минодоры.

— Это она от волнения! Весь день переживала, голубка наша, как все пройдет, — ответила Степанида Пантелеймоновна, похлопывая дочь по ручке. — Очень она у нас все близко к сердцу принимает. Трепетная душа!

Супруга купца Фролова рассматривала девушку из-под ресниц и явно была недовольна, что не скрылось от глаз матери Минодоры.

— Где же Сергей ваш, Елизавета Родионовна? Ждать нам его или нет?

— А вот и он! — Иван Иванович кивнул на дверь, в которой появился молодой человек. — Иди, Сережа, поздоровайся!

Парень вежливо поприветствовал гостей, но присесть за стол ему не дали.

— Своди Минодору в сад, покажи ей, как пышно цветет гелиотроп! — купец улыбнулся в бороду. — К жареным перепелам вернетесь. Чего вам молодым с нами сидеть, скучные разговоры слушать!

На лице Сергея ничего не отразилось, лишь напряглись скулы.

— Прошу вас, Минодора Васильевна, давайте прогуляемся, — сказал он, и на щеках девушки, наконец-то, появился слабый румянец.

— Иди, дочка, иди, — милостиво разрешил Жлобин. — Познакомьтесь поближе.

Молодые люди покинули столовую, и Сергей вывел девушку в сад через стеклянные двери.

Они остановились возле клумбы с пышными кустиками, усеянными темно-синими мелкими цветками, которые источали аромат ванили.

— У гелиотропа есть интересная особенность: его цветки, как и у подсолнечника, поворачиваются вслед за солнцем… Знали ли вы об этом? — задумчиво произнес Сергей и отшатнулся от неожиданности, когда Минодора схватила его за лацканы.

— Не знала и не ведала! Чего ж ты мне о цветках рассказываешь, Сережа... Я другие слова слышать желаю…

Молодой человек изумленно смотрел на нее, опешив от происходящего, а Минодора все напирала, тяжело дыша и пылая, будто доменная печь.

— Не дичись, Сережа… Бери все, я и слова против не скажу! Все равно ведь свадьбе быть!

Фролов аккуратно отнял ее руки от своих лацканов и отошел в сторону.

— О какой свадьбе речь? Вы о чем толкуете, Минодора Васильевна?

— О нашей! О нашей, Сережа! Давай не будем ждать и сольемся сосцами… ох, устами! — девушка снова заколыхалась в его сторону, и Сергей вдруг заметил, что на ее платье в районе живота расплывается темное пятно.

— Прошу прощения, но вы, похоже, где-то пятно посадили, — молодой человек обошел ее стороной. — Я сейчас позову кого-нибудь.

Сергей быстро направился к дому, оставив пылающую Минодору таращиться на внезапно почерневшее платье.

— Ой, мамочки! — услышал он ее рев и передернул плечами.

— Ну, батюшка! Ну, удружил!

Молодой человек вошел в столовую и сказал:

— Степанида Пантелеймоновна, вы срочно дочери понадобились.

Купчиха удивленно взглянула на него, но все же вышла.

— Чего там, Сережа? — поинтересовался Иван Иванович, но парень лишь развел руками.

— Не наши дела это. Женские.

— Пойдем-ка подымим, Василий Гаврилович, — предложил Фролов своему гостю. — У меня в кабинете ликер есть. По рюмочке пригубим. Вечно эти бабы что-то придумывают!

Мужчины ушли, а следом за Степанидой Пантелеймоновной направилась и Елизавета Родионовна. Но вскоре женщина вернулась, громко похохатывая.

— Вы чего, матушка? — весело спросил Сергей. — Что там?

— Компресс на живот из сенной трухи, отрубей и золы Минодоре делали, вот и проявилось. Узковато-то платье! — она уже смеялась вовсю. — Я поговорю с твоим батюшкой, чтобы выкинул из головы эту женитьбу! Не приведи Господь!

— Кто это вообще придумал?! — раздраженно поинтересовался молодой человек, а потом спросил: — А зачем этот компресс? Больная она, что ли?

Елизавета Родионовна склонилась к своему сыну и зашептала ему что-то на ухо. Брови Сергея поползли вверх, а потом он принялся хохотать.

— Матушка, да я лучше от наследства откажусь, чем с ней к алтарю пойду!

— Ниотчего отказываться не придется. Иван Иванович меня послушает. Это ведь ни в какие ворота! — женщина обняла сына. — Давай-ка блинками полакомимся, пока нет никого. Невестушка ежели наворачивать сядет, не остановишь!