Когда мы, наконец, подъехали к трактиру и остановились в нескольких десятках метров от него, Давид сказал:

— Сударыня, как вы понимаете, женщины посещают такие места крайне редко. Поэтому я сейчас договорюсь с хозяином, чтобы вас провели через черный ход. Вы уж простите меня, но в данной ситуации предложить вам что-то лучше я, увы, не имею возможности. По крайней мере, здесь вы сможет по-человечески отдохнуть.

— Благодарю вас, — искренне ответила я, мимоходом узнав еще одну интересную вещь. Оказывается, женщины трактиры не посещали. Приличные женщины.

— Мы и сами останавливаемся здесь, чтобы перекусить, не более. Для этого нам выделяют отдельный кабинет, потому что дворянам тоже нежелательно появляться в подобных заведениях, — мужчина склонил свою красивую голову. — Еще раз прошу извинить нас.

Ишь, как оно… Теперь нужно быть очень внимательной ко всему. По незнанию можно попасть в неприятную ситуацию. Правила приличия должны соблюдаться, иначе можно прослыть неприличной девицей.

Но, зная себя, я была на сто процентов уверена, что влипну в какую-нибудь историю не раз.

Мужчины ушли, и Акулина сразу же прицепилась к Прасковье.

— А что дядюшка? Правда, что ль, у него норов поганый?

— Ой, поганый… — закивала женщина. — Слышала я, как хозяин рассказывал, что Тимофей Яковлевич этот жадный да склочный. Когда супруга его померла, он даже не позволил в новую сорочку ее обрядить! Так в старой и схоронили!

— Да ты что?! — испуганно воскликнула Акулина. — Смертную одежу ведь шить надо по правилам… суровыми нитками, да без узлов. На живую нитку! И непременно иголкой от себя, а то покойник кого-то из семьи за собой утащит!

— Вот так вот, — тяжело вздохнула Прасковья. — Не знаю, как мы жить там будем. Как встретят нас, приютят ли?

— А чем он занимается? — спросила я, внимательно слушая их разговор. Придется еще и дядюшку на место ставить. Эх, покой нам только снится.

— Паликмахер! — фыркнула Прасковья. — У него цирюльня своя. Но теперь он так назваться придумал, чтобы от хранцузов не отставать. Паликмахер, чтоб тебя… Словно это дело великой важности, мужикам бороды стричь! Тьфу!

— Как же мы там жить станем? — Акулина приуныла. — С таким-то дядюшкой?

— Не переживай, нормально мы жить будем, — успокоила я ее. — Со мной не пропадете.

— Да я уж заметила… — девушка как-то странно взглянула на меня. — Никогда бы не поверила, скажи кто-нибудь, что вы, барышня, драться станете.

— Жизнь такая, Акулина. Или она тебя на лопатки, или ты ее, — изрекла я, жуя соломинку. — Так что не суетись.

Прасковья же смотрела на меня с уважением, видимо, мой рейтинг стремительно рос в ее глазах.

— Вот-вот, а раньше вы бы в обморок упали… — протянула девушка, не сводя с меня взгляда. — А тут бандитов не испугались. В драку полезли…

— Это после того, как я головой ударилась, — с серьезным лицом ответила я. — Видать, что-то в мозгу и перевернулось.

— Знатно я вам скажу перевернулось… Двоих скалечить, — Акулина скривилась. — Как вспомню, так вздрогну.

Не став дальше слушать ее, я слезла с телеги, взяла Танечку и пошла к высокой сосне, росшей неподалеку. Хотелось размять ноги.

«Женская сборная по вольной борьбе, возвращаясь домой, попала в поезд с дембелями. И взяла еще двенадцать медалей…», — вспомнилась мне шутка из КВН, и я тихо засмеялась. Пусть дядюшка только попробует меня строить, моментом приструню. Как Елена Федоровна Волкова я совершенно независимая женщина. Никто не заставит меня выходить замуж, никто не больше не запрет в холодной.

Малышка вела себя спокойно и выглядела очень мило в чепчике с кружевной оборкой. А ведь она будет считать меня своей матерью… Это непорядочно по отношению к ее настоящей маме, которая, вне сомнения, души не чаяла в своей малышке. Разве я могу лишать Танечку права знать, кто подарил ей жизнь? Все нужно хорошо обдумать и принять правильное решение. Благо, время у меня еще было.

Обойдя дерево, я увидела возвращающихся из трактира мужчин и пошла обратно.

— Хозяин трактира все приготовит для вас, — Давид с интересом рассматривал ребенка. — Это девочка?

— Девочка. Танечка, — улыбнулась я, и он улыбнулся в ответ.

— Она похожа на вас.

— Да? — я посмотрела на ребенка. — А мне казалось, что у нее нет ничего от меня.

— У нее ваше упрямое выражение лица, — он взял малышку за пальчик и добавил: — Вы словно в противостоянии со всем миром.

— Может, так оно и есть, — я медленно пошла к телеге. — Где будут находиться мои слуги?

— Кормилица и девушка в одной комнате с вами, а мужчине придется переночевать на конюшне. Не переживайте, сударыня. Мы с Мамукой будем поблизости. Вас никто не обидит, — ответил Давид и вдруг улыбнулся, демонстрируя белые ровные зубы. — Или это нам стоит волноваться о здоровье посетителей трактира?

— Как знать, как знать… — шутливо произнесла я. — Если никто не станет размахивать перед моим лицом ножом, то все останутся живы и здоровы.

— Вы не похожи на других женщин, — сделал неожиданный вывод «султан». — Мне интересно наблюдать за вами.

Я ничего не ответила, но, черт возьми, это однозначно был комплимент!

Прасковью мы пока оставили в телеге, чтобы Селиван вместе с ней въехал во двор. Я забрала Танечку, и Давид с Мамукой провели нас к черному ходу. Там нас встретил служащий трактира.

Проходя мимо дверей главного зала, я успела заметить широкий прилавок, на котором поблескивали графины с водкой, за ним сиял начищенными стеклами большой шкаф с посудой. Двери второй комнаты были неплотно прикрыты тяжелыми портьерами, что давало возможность заглянуть внутрь. Что я и сделала, испытывая острейшее любопытство. В помещении стояли небольшие диванчики и столики, накрытые белоснежными скатертями. Возле плотных занавесей, скрывающих часть сцены, раскорячилось фортепьяно. Еще я успела заметить люстры с «висюльками», лепнину и даже картины.

Мы поднялись по лестнице, покрытой ковром с обтянутыми сукном перилами, на второй этаж, и мужчина, провожающий нас, остановился у одной из дверей. Надо сказать, вид этого то ли официанта, то ли администратора, вызывал у меня приступ смеха, который я с трудом сдерживала. На нем были белые штаны, рубаха с косым воротом на выпуск, подпоясанная красным шелковым шнуром с кисточками. Такие вешают на портьеры и, по-моему, они назывались подхватами. На его чисто выбритое лицо словно приклеили дурацкую улыбку, а на голове сухим сеном топорщилась прическа под горшок.

— Сударыня, прошу вас.

Комната оказалась довольно неплохой. Из мебели две кровати, ширма, стол, стул. Плотные портьеры на окне, выходящем на задний двор. На чистом полу ковер, возле печи-голландки фикус в огромном горшке и снова картины на стенах с нимфами в прозрачных одеждах.

Акулина, раскрыв рот, секунд пять рассматривала пляшущих нимф, а потом скривилась.

— Тьфу! Срам, какой! Что же это за мода такая: бесстыжих баб на стены вешать?

— Чтобы ты понимала! — фыркнул служащий трактира, с презрением глядя на нее. — Это искусство! Деревня!

Акулина одарила его убийственным взглядом и отвернулась.

— Сударыня, откушать не желаете? У нас сегодня жареные поросята с кашей, суп из раков с расстегаями, ботвинья с белорыбицей и кулебяка с двенадцатью начинками, а еще осетрина с хреном! — мужчина подскочил ко мне и запел соловьем. — Все свежайшее!

Откушать я хотела и чем больше, тем лучше. Возможно, со мной из другого мира перекочевал и отменный аппетит. Это тельце было очень уж худеньким. А какая из меня защитница семьи с такими ножками? Нет, положительно нужно откушать.

— Я буду все, — сказала я мужчине, и тот удивленно уставился на меня.

— Прошу прощения. Это как же, «все»?

— Все блюда, которые были названы. А моим спутницам все, что они захотят, — я подумала, что один раз можно «шикануть». Тем более за комнату все равно платит Давид. За пир я как-нибудь и сама расплачусь. — И да, милейший, нам бы помыться с дороги.

— Все сделаем, не извольте переживать, — он явно не мог прийти в себя. Возможно, пытался представить, как я буду есть в одно лицо то, что заказала. — Чаю опосля?

— И чаю опосля, — согласилась я. — С молоком.

— Вы что это, барышня, поросенка съедите? — Акулина хмуро посмотрела на меня, когда служащий трактира ушел. — Сами? И супом из раков закусите?

— Так до утра далеко, — я пощекотала Танечкин животик. — Мы еще сто раз проголодаемся, да, крошка?