«Девчонке было четырнадцать лет,

она оставалась девицей,

да-да, непорочной девицей.

Чтоб наказать ее за это,

Господь послал ей бороду,

Да-да, густую бороду».

В полусне Андреас видел, как на лице этой странной певицы появилась большая кудрявая борода. Но потом она ее стряхнула, пропела насмешливую мораль песни, подчеркнуто серьезно поклонилась и сошла со сцены.

Паульхен танцевал после нее. Тихая, сентиментальная мелодия веяла из оркестра. Паульхен, до подбородка в фиолетовом шелке, летал невесомо, одухотворенно, захваченный гибким, восторженным полетом своего тела, скользившего от кулисы к кулисе, вперед к рампе. Он то склонялся, словно погибая, к земле, то вновь поднимался, вытягивался, восхищенный, сам охваченный движением, которое он рождал, раскидывал руки, стоял высоко на носках, покачиваясь, подрагивая и вибрируя так, словно готов был вылететь в зал и, поднимаясь ввысь, раствориться в воздухе. Его голова была чуть склонена вбок – эта пустая, легкая голова, рот полуоткрыт, обведенные черным глаза – словно угасшие. Этот танец назывался «Вечерняя молитва птицы». Название придумал он сам.

Он поклонился, неожиданно ослабший и ослепленный софитами. Андреас, сидевший подперев подбородок рукой, охваченный глубочайшим необъяснимым умилением, вдруг почувствовал, как непроницаемо-матовый взгляд этого молочно-белого, холодного лица устремился к нему, остановился и погладил его.

Потом Франциска и Паульхен пришли к нему в ложу, сказали, что хотят еще погулять, спросили, не пойдет ли он с ними. Но Андреас слишком устал, и поэтому только поблагодарил их. Собственно, он лишь сейчас заметил, как пышно нарядилась Франциска. Ее накидка была, как у императрицы – из белого горностая, и высокие перья цапли колыхались у ее лица. На запястьях позвякивали многочисленные браслеты. Паульхен стоял рядом в дамском пальто с мелкими оборками и большой светло-серой фетровой шляпе. Уже на выходе Андреас обратил внимание, что кабаре, в котором пела Франциска, называлось «Лужа». Перед началом он этого даже не заметил.

В своей большой комнате он заснул моментально, как будто принял снотворное. Поначалу он, правда. немного побаивался этой новой кровати, не зная еще тех опасностей, которые она в себе таила. Но и в этот вечер, засыпая, он сложил ладони вместе.

***

Поздно ночью он проснулся. Или было уже утро? Над кроватью склонилось чье-то лицо. Оно было ярким, строгим, но все же полным теплоты. Он не узнал его. Почувствовал только, что оно сказало ему несколько слов: «Ты уже спишь? Спи спокойно,

мой маленький Андреас», – наклоняясь к нему все ближе, наверное к его губам. Оно было такое доброе, как лицо матери, нежное, как у любимой после первой ночи, таинственное, как лицо сестры. Оно было полно противоречия, как лик самой жизни. Спящий видел это. но не осознавал, просто лежал со сложенными ладонями, как верующий, который знает, что однажды постигнет

В это время вдова Майерштайн, все еще бодрствуя, сидела неподалеку⁷. Все уже разошлись. Взгляд вдовы, обычно сверкающий, будто выключили. Казалось, что на широком женском лице прикрепили светло-голубые стеклянные глаза. Рядом недвижимо и все так же растерянно сидела мать. «Сейчас фрейлейн Барбаре все же нужно рассчитаться», – сказала вдова. Но не получила ответа. Мать, с которой она хотела поговорить, только смущенно и очень внимательно оглядывала всю комнату Щеки ее были синими. Неожиданно дочь словно в ужасе вскинула руки. Но оказалась, что она всего-навсего поправила прическу. Ее красные, но тщательно ухоженные пальцы жестко прошлись по волосам.

Снаружи в кромешной темноте коридора Франциска и Барбара встретились. Фрейлейн Франциска произнесла без какого-либо повода, причем ее голос был мягче обычного: «Андреас уже спит». В ответ фрейлейн Барбара поспешно спросила: «Паульхен дома?» Фрейлейн Франциска ответила: «Нет, он у знакомых». На это полная девица только опустила голову. Словно оглушенная она пошла, тяжело ступая. Она пережила этим вечером столько волнений, добывая деньги.

Фрау Майерштайн в комнате склонилась над ледяной решеткой кровати, в которой дремало ее дитя, сморщенное и некрасивое. «Как мила», – сказала она с вымученным усилением и вновь повернулась к матери. Но та уставилась в пустоту и молчала.

Разговор между обеими женщинами не завязывался.

4.

Утром Андреаса разбудила Генриетта. Она, разумеется, не прикоснулась к нему, наоборот, молчаливо стояла над спящим, держа в руках завтрак. Под ее серым, острым взглядом он задвигался, перевернул голову на подушках, вздохнул, хотел улыбнуться, но улыбка почти сразу исчезла с его лица. Затем он открыл глаза, посмотрел на Генриетту, бегло изучил ее маленькое, болезненное лицо, ее искаженные черты с резко выделяющимся красным ртом, высоким лбом и приглаженными волосами. Затем взор устало перешел с нее на большую чужую комнату пансиона. Каждое утро ему казалось, будто он просыпается в гостиничном номере, в том самом, где он вынужден был коротать ту ужасную, бессонную ночь и который после пробуждения оказался так чужд ему – с тем дешевым ковром, умывальником и маленькой книжной полкой. Со своей кровати, придвинутой к стене, белой и узкой, украшенной странным островерхим балдахином, он оглядел обстановку не то чтобы недовольно, но как-то мрачно. Перед ним на круглом подносе, наполовину скрытом периной, стоял завтрак. Но он даже не посмотрел на него. Ему уже было известно, что вдова не умела готовить чай. Он жил здесь неделю. Как проходили дни? Он не помнил этого, вернее, не хотел вспоминать. Лишь одно томное желание владело сейчас им: снова закрыть глаза. Прочь от этого ковра, прочь от Генриетты, прочь от умывальника – в темноту, которая поджидала его внутри.

Но голос Генриетты, слабый и хриплый как испорченный инструмент, испугал его. «Госпожа Майерштайн требует сегодня от вас оплаты», – сказала она, стоя перед ним – худая, в замшевом платьице. Она говорила о матери, как наемная карлица о своей госпоже, в подобострастном страхе: «Вдова своего не упустит». И тихо вышла.

Позже Андреас зашел к фрейлейн Франциске. Она сидела за мраморным столиком и обстоятельно завтракала. Каждый раз приходилось удивляться, какой беспорядок царил в ее комнате. Вперемешку валялись чулки, юбки, бутылки из-под ликера, газетные обрывки. Белый меховой воротник болтался на стойке, как банное полотенце. В качестве украшения на стене – красный испанский бубен. Рядом – кастаньеты. Фрейлейн Франциска провела несколько лет в Мадриде и даже была подданной испанской короны.

Сегодня утром она пребывала в хорошем расположении духа. Отрезала большие розовые куски ветчины, и когда Андреас, взволнованный, играя сигаретой, заметил, что его деньги закончились, что он едва сумел рассчитаться за квартиру на этой неделе, и спросил «что же теперь?» Она лишь произнесла «фу, фу!» и продолжила завтракать. Да, этого она и ожидала: 85 марок, маленькое состояние, любимая всеми наличность – ее уже нет Но она придумала кое-что, и он должен был угадать что. «Ну-ну, – веселилась фрейлейн Франциска, – небогатая фантазия». А после выдала: он должен петь вместе с ней в «Луже». Андреас удивился, недоверчиво рассмеялся, но она ему все растолковала: мелодичность здесь вовсе не требуется, после баллады о бородатой девушке он должен декламировать стихотворение – наполовину под музыку. О, она знала одно великолепное, оно ему тоже понравится! А потом опять появляется она, сзади, в красном платке, и они вместе поют дуэт. «Этот дуэт, – обстоятельно пояснила Франциска, – нечто особенное. Я его сама сочинила, – призналась она и покраснела до корней черных волос. – Эту неделю нужно посвятить репетициям, этого вполне хватит, следующая неделя все равно – начало месяца, первое октября, а до тех пор мы с Альмой Цайзерихь договоримся. И вообще, – сказала она серьезно, глядя мрачным, но все же теплым изучающим взглядом, знакомым ему с самого начала, – от пения здесь мало что зависит – у тебя хорошие ноги, а если тебя еще накрасить...» Их взгляды встретились и долго не отрывались друг от друга. У них не было повода отвести взгляд.

Зашел Паульхен, и они стали обсуждать детали выступления втроем. Паульхен торжествовал. «Мы сделаем это! – триумфально повторял он в который уже раз, – мы это устроим!» Ну, разумеется, Андреасу нужно одеться матросом, Паульхен даже может дать ему свой костюм. «Он тебе подойдет больше, чем мне». И Андреас вновь ощутил на себе его матовый взгляд, не понимая, что с ним такое происходит. Фрейлейн Франциска хрипло смеялась над ними.

Затем Паульхен быстро перешел на непристойные истории об Альме Цайзерихь. «Я вам скажу, – хихикал он, – она уже тридцать лет живет за счет своих трех песен. О, нет! Эта особа! Но вот эта, про По – она и вправду довольно смешная», – сказал он и затрясся от смеха. Еще немного, и он опять вернулся бы к сплетням о господине Дорфбауме.

***

Все было сделано, как запланировали. Энергия фрейлейн Франциски гарантировала реализацию столь жизненно необходимого начинания.

Сходили к госпоже Цайзерихь. Ее застали в мило обставленной квартире. Для начала договорились на четырнадцать дней. Гонорар был невелик, но все же достаточен. «Кроме того, будет еще приработок», – напомнила опытная директриса, склонившись над договором за письменным столом. В остальном она была недружелюбна по отношению к Андреасу. «Мне, собственно, не нравится ваш тип, – даже сказала она и злобно посмотрела на него, – но в качестве партнера уважаемой Франциски... Кроме того, появилось окно в программе...»

Андреас уже привык к таким взглядам, начиная с шофера и его нелюбезной супруги. Он отвечал на все эти оценивающие, взвешивающие, злобно меряющие взгляды не защищаясь, а устало и любезно, как будто хотел сказать: «Да, пожалуйста, я вас понимаю, вы хотите все узнать».

Наступил вечер, когда Генриетта аккуратно уложила матросский костюм в сумку фрейлейн Франциски, и вдова Майерштайн напутственно послала их к черту Барбара, вернувшаяся домой после очередного темного времяпрепровождения в мужском пальто и в надвинутой на глаза фетровой шляпе, бодро пожала новичку руку, не сводя при этом взгляда с Паульхена. Андреас захотел, чтобы удачи ему пожелала и фрейлейн Анна. Он вошел в ее наполовину затемненную комнату, где она сидела над своими деревянно-металлическими поделками. Она повернула к нему свое широкое спокойное лицо. «Вы идете работать? – спросила она с таким видом, будто он отправился колоть дрова. – Удачи!» Выходя, Андреас подумал, что она, пожалуй, лучше всех. Фрейлейн Лиза с горящим взором выразила надежду, что его демон будет благоволить ему, и лишь старуха не произнесла ни слова. Генриетта тоже молчала, кусала губу и смотрела на Андреаса. Казалось, они оба понимали все и не нуждались в словах.

И вот настал час ожидания, пока фрейлейн Франциска допоет суровую и шутливую мораль баллады, серьезно отступит назад в своем красном платке, освободив ему место. Одно мгновение она стояла рядом с ним, не успев ничего сказать, лишь взглянула на его лицо. Он же, пока конферансье сообщал, что очаровательный молодой человек из отличной семьи исполнит сейчас несколько пикантных номеров, наспех соображал: «Так авантюра становится реальностью или реальность и есть авантюра?» Он даже не понял, каким образом он вышел, и пока на пианино исполнялась прелюдия, оказался на середине сцены. Ах. как слепил свет софитов! Было больно глазам, он боялся, что их придется даже закрыть. У его ног лежала «Лужа» – красная и круглая, как карусель, освещенная неяркими фиолетовыми лампочками. Он не различал деталей, только госпожу Цайзерихь, сидевшую в своей ложе, он видел очень отчетливо и ясно: черная накидка поверх величественного парчового облачения, чтобы публика не увидела раньше времени предназначавшейся ей волшебной роскоши. Он заметил, какая у нее тощая шея, он видел ее завитые волосы. Только вот ей не нравились такие, как он.

Под музыку фортепьяно, блаженствующую внизу, постепенно поднимающуюся и вновь оседающую, дрожащую в исступлении, он декламировал песню, предложенную фрейлейн Франциской и разученную вместе с ней. Его голос был сиплым, и казалось, в нем никогда не хватит силы для подъема, который требовался в финале. Дело в том, что стихотворение, которое начиналось меланхолично и цинично, взмывало в конце в нарочитом порыве на некую гимническую и одновременно религиозно проникновенную и все же как-то не совсем серьезно обозначенную высоту.

«У нас прелестные ножки, – затянул его неуверенный приглушенный голос, он вопрошал, обращаясь к красной карусели, – но кто же нас возьмет? Ох, как мы одиноки – все сутки напролет».

Внизу кто-то громко произнес: «Этого следовало ожидать...» Андреас услышал и еще сильнее потупил взор. Он улавливал, как постукивают вилки, и даже легкое бульканье, с которым вино текло из бутылок, не ускользало от его внимания. В состоянии смятения все его чувства были болезненно обострены. Но он выкладывался дальше, рассказывая со сцены:

Мы спали в теплых кроватях

И жаждали смерти и страсти,

Мы жили в таких захолустьях.

О, как нас тянуло прочь.

На этой последней строке он слегка запрокинул голову Этот ритм песни, чарующий такт, который ему так нравился: вот сейчас был он, сейчас он вступил. И пусть те внизу подтрунивают, жуя свои бифштексы. Он и сам знал, что с точки зрения литературы это было не на высоте, но это и называлось: «напето на улице». Но вот фортепьяно воззвало к нему ввысь командно, принуждая. Не задумываясь больше о смысле, он завопил голосом, внезапно обретшим полноту, обращаясь к зрителям:

И вот мы уже на панели

С багровым платком на плече –

Мы ходим, гуляем степенно

И нам на все наплевать.

Ой, скоро мы, скоро погибнем,

Тут долго пожить не дадут,

Мы гибнем, мы гибнем, мы гибнем,

Уж близится праведный суд.

А сейчас нужно выложиться на полную, нарисовать голосом неизбежность кары и великое милосердие Господа:

Мы близимся к Божьему трону,