Внезапно он осознал, какой путь ему предстоит пройти. Он совсем забыл об этом, погрузившись в свои мысли. Но вспомнив, не испугался. Ну, конечно же, он приходил к Марии Терезе попрощаться. Он не остановился, не бросился бежать от страха. Медленно шел дальше под дождем. Его волосы намокли и свисали, вода струилась по лицу. Скоро он оказался у цели. Уже было слышно, как волны реки плескались о каменные берега.

Теперь он бежал вниз по склону, вернее, он отдался на волю ускорения, как катящийся предмет. Вот он уже стоит у реки.

Он не ощущал страха, глядя в ее черное ледяное равномерное течение. Он как-то даже сам удивился этому. Казалось, что его сердце слишком устало, чтобы уловить хоть какое-то чувство, вроде страха или настоящей нужды. Единственное, что он ощущал, – это усталость. Куда еще дальше? Зачем прилагать еще больше усилий? Но чтобы почувствовать страх, тоже требовалось усилие. Почему же нельзя вернуться назад, в эту сладкую невинность, которая текла сейчас перед ним?

Значит, он был слишком слаб, чтобы из хаоса создать форму – форму жизни и форму творения. Он был слишком уставший, чтобы из нужд эпохи и из собственной, единичной нужды, которые тесно переплелись, создать освобождающий образ. Значит, он больше любил невинность этой ночи, чем злое беспокойство времени, а какое время было еще беспокойнее, опаснее, менее невинно, чем наше? Он шел наощупь, в поисках самого себя, запутавшись в невзгодах и грязи, но сейчас он был готов к падению, закрыл глаза, покачиваясь подал корпус вперед, как пьяный, у него больше не было слов в сердце, не было мыслей в голове – слова стали для него грехом, мысли – кощунством. Он не знал ничего, кроме того, что сейчас сладкая, опьяняющая тишина милостиво примет его, невинная, радостная родина, к которой он всегда был крепко привязан, хотя она отправила его, преданного ей рыцаря, на столь невыносимо трудную борьбу.

Но в тот самый миг, когда он, плотно закрыв глаза и подавшись всем телом к благостному полету, был так близок к своей темной родине, из глубины, казалось, раздался мощный голос. Не известно, говорил ли он с ним словами. Но голос, должно быть, довел до него приказ, как протягивают знамя солдату, который собрался принести присягу

Андреас не произнес никакой клятвы. Но он внезапно выпрямился. Его взгляд оторвался от текущей перед ним черной тишины, которая была сама невинность и в то же время искушение, томительное искушение невинностью. Теперь его взгляд, оторвавшийся от темноты, уже уверенно, без колебания, был направлен в даль, находившуюся, казалось, где-то позади ночи. Она была полна приключений, полна наслаждений, опасности и нужды. Андреасу думалось, что она тоже связана с невинностью его любимой родины – чем-то таким, чего он еще не знал и что еще предстояло познать.

Медленно, шаг за шагом, он поднимался вверх по склону, по которому перед этим безвольно скользил вниз. Один раз он все-таки остановился и посмотрел на воду – очень быстро, почти украдкой, с неким беспомощным жестом, который как будто ухватил пустоту Но потом он опять улыбнулся, быть может, самому себе или своему смутному порыву.

Улыбаясь, он карабкался вверх.

7.

Всю ночь напролет он разбирал письма, книги, небольшие, полузабытые весточки из спорного, болезненного и все же легкомысленного периода своей жизни, который завершался в эти часы.

Оставалось только упаковать: кое-что из одежды, пара книг, фотографии. А еще написать два письма, два коротких прощальных письма. Одно для отца, о том, что его не нужно искать и что у него есть деньги на первое время, что он как-нибудь справится и остается с наилучшими пожеланиями, навсегда его верный сын. Строчки были неловко, почти неуклюже составлены – гордо и одновременно нежно, такие письма оставляют гимназисты, которые убегают из дома в Америку. Второе письмо предназначалось Урсуле Бишоф.

Письмо отцу он положил на уже накрытый к завтраку стол, стоявший в еще полутемной комнате. Попрощаться лично было, к сожалению, невозможно. Отец, конечно же, не будет посылать вслед за ним сотрудников исправительного учреждения или приказывать ему вернуться грозными письмами. Отец был добр и умен. Он будет дальше идти своим путем и окончит свои дни в меланхолии. С ним оставалась Мария Тереза, которая была его дитем.

Да, но Марии Терезе он все-таки хотел сказать «до свидания»! Он во что бы то ни стало хотел разбудить ее и сказать, что он должен сейчас уехать.

Он побежал наверх в ее комнату. Его осенило, что вчера вечером он уже был у Марии Терезы, чтобы попрощаться. На этот раз он двигался не так осторожно. Это прощание было более открытого утреннего характера. Пока младшая еще спит в своей кроватке, старший уже приступает к своим проказам: так было всегда.

Он подергал ее за рубашку, пощекотал под подбородком. Она быстро проснулась. «Уже утро?» – спросила она и улыбнулась, хлопая спросонья глазами. А он ей в ответ таким звонким голосом, какого она еще никогда не слышала: «Ты разве не видишь? Небо уже совсем голубое» – и оба засмеялись, глядя вверх, па небо, которое по-утреннему холодное и серо-голубое просвечивало между деревьев в саду.

Потом он сообщил ей, склонившись над кроватью, – быстро, сбивчиво: «Мне нужно сейчас уехать, да, представь себе, в такую рань, надолго – пока на

долго – я еще не знаю, как долго меня не будет». Она уже привстала на колени между подушек. «Ах, – дурашливо сказала она и повернула к нему нежное, как шелк, личико, – маленький Андреас уезжает? Тогда я буду плакать», – она опустила голову, склонилась в наигранной скорбной позе – так нежно и одновременно дразня, как это умеют делать ангелочки. «Передай от меня привет Петерхену, – добавил еще брат и поцеловал ее маленькие теплые ручки, – только не забудь», – и вышел.

Еще пару мгновений Мария Тереза задумчиво всматривалась в светло-серое утро, но потом опять уснула.

Андреас уже был внизу, в саду, но вернулся, побежал вверх по лестнице, на третий этаж, в свою комнату. Он что-то забыл.

Совсем задохнувшись, он оказался наверху. Искал что-то по всем углам, громко сопя, торопливо, смущенно. Наконец, нашел: большую серую тряпку, кусок мешковины и набросил его на свою картину, накрыл им незавершенное изображение Господа, холодное и горестное, стоявшее в утреннем свете. Теперь оно было укрыто, как покойник саваном.

***

Лишь за завтраком Урсула Бишоф обнаружила письмо, которое рано утром оставил для нее Андреас. Слуга сообщил: «Молодой человек сам занес его, я видел из кухонного окна. Он казался очень взволнованным...»

Урсула помедлила одно мгновение, прежде чем вскрыть письмо. В ее глазах был страх, руки тряслись. Но потом все-таки решилась прочесть.

Прочитав его, она еще долго сидела, склонив голову. Лишь когда в комнату вошел отец, Урсула подняла взгляд. «Доброе утро», – сказала она ему и налила чай. Он заметил, что ее глаза были полны слез. Никогда еще он не видел свою дочь плачущей.

Когда она вновь перечитала письмо, то уже смогла улыбнуться. Отец успел заметить эту улыбку, хотя ее лицо было тяжелое и непроницаемое.

Они сидели за столом напротив друг друга – он и она: отец, уже все переживший в своем одиночестве, и его дочь, ожидающая того, который в отчаянии, гордости и печали уехал, чтобы пройти большое испытание.

Так девушка переводила свой взор с отца, смотревшего на нее понимающе, на маленькое письмо, категорично, бесстыдно резко, почти высокомерно написанное, но которое ей так хотелось прижать к губам.

Казалось, ее вымученная улыбка благословляла это письмо и того, кто его написал. Эта улыбка ниспосылала ему благословение, благословение его серьезной игре, благословение на благочестивый танец.

1.

Когда он прибыл в Берлин, был уже вечер и смеркалось. Ему не удалось позвать носильщика, чтобы отдать свой чемодан: как ему показалось, здесь было слишком мало носильщиков относительно большого количества пассажиров. Такая унизительная беготня и взывание к этим мужикам! Поэтому он сам потащил довольно увесистый чемодан к автомобилю. Он шел по перрону, слегка покачиваясь, согнувшись набок под тяжестью багажа. Так он вышел в город.

Андреас опасливо спросил шофера, который строго сидел, облаченный в кожаную куртку, имел бороду, усы, не знает ли тот, где можно найти меблированную комнату – не слишком дорогую, но и не совсем убогую. Бородач разглядывал его снизу доверху. Андреас даже зажмурился под этим безжалостным экзаменующим взглядом. Вот как здесь разглядывают! Он подставил этому человеку свое лицо, этому мужику – первому в этом немилосердном городе. Лицо после поездки было серым и утомленным, с горячими, воспаленными глазами. У Андреаса даже подрагивало вокруг рта, как будто он собирался расплакаться.

Результаты осмотра оказались не столь уж плохи. Шофер сказал: «Ну, тогда садитесь – с комнатами сейчас туго. Но я думаю, что у моей жены что-нибудь найдется. – она сама сдает комнаты». Андреас сел в машину, согнувшись под тяжестью чемодана, ведь у мужчины в кожаной куртке не появилось, разумеется, и в самых отдаленных мыслях помочь этому несколько подозрительно выглядевшему ребенку в длинном желтом плаще с всклокоченными волосами и воспаленными глазами.

Его мысли были так мучительно привязаны к реальности, что сомнения ни на мгновение не переставали терзать его. Он думал лишь: да, теперь у меня есть комната, но сколько она будет стоить? Денег, что у меня есть, должно хватить на неделю, а потом мне нужно будет зарабатывать. Но как? Как я это буду делать? Хотя, собственно, поэтому я и уехал, чтобы научиться всему этому. Да, потом мне придется зарабатывать.

Голова Андреаса равномерно покачивалась в такт движению автомобиля. Он ехал по этому незнакомому городу, и его занимала всего лишь одна тоскливая, тяжелая, парализующая мысль: «Да, потом мне действительно придется зарабатывать. Зарабатывать!»

Снаружи проносился город, с яркими прожекторами и мигающей рекламой. Город не обращал внимание на одиноко сидевшего в машине. Лишь изредка он посылал через окно немного яркого электрического света: излучаемый фонарем, тот пробегал по осунувшемуся от усталости лицу, как будто желая проверить его на пригодность так же, как незадолго до этого проверял его шофер.

Они ехали долго: как показалось Андреасу, целый час. Остановились только, когда улицы стали уже и темнее. «Вот, – резко сказал шофер и открыл кабину, – здесь для вас найдется комната – рекомендую» – и рассмеялся.

Как неаппетитно пахло на лестничной клетке: медом и тухлыми яйцами. Андреас старался не

дышать. Но бегство уже было невозможным. Шофер тяжело ступал, маяча широкой спиной на шаг впереди него.

Супруга шофера, седая, с широкой костью, появилась из кухни. На лице не было ни тени любезности. «Ну да, – сказала она, скрестив на груди руки, – комната еще свободна». Она надела пенсне и стала злобно рассматривать этого странного мальчика. «Но вам придется уплатить первый взнос, – сказала она и яростно потрясла головой, одновременно снимая с носа пенсне. – Как минимум, 10 марок». И Андреас, который еще даже не видел своей комнаты, покраснел и начал судорожно рыться в кошельке.

Между тем, шофер уже отпер комнату и встал, загородив проход. Андреас подумал, что тот все же больше подходит для общения, чем его супруга, хотя ему был неприятен запах пота и табака, ударивший ему в нос, когда он протиснулся мимо него в комнату. Да. до роскоши здесь было весьма далеко. Огромный портрет импозантного экс-кайзера Вильгельма ему, вероятно, позволят убрать, если он решит остаться здесь надолго, а он повесит на это место что-нибудь свое. Умывальный столик – плохенький и грязный, покрытие на полу – засаленное.

Хозяйка спросила сразу, не прислать ли ему дочку, она могла бы помочь распаковывать вещи. Он не успел еще ничего ответить, как дочь была уже здесь. Андреас снова покраснел и сказал, что надеется справиться самостоятельно. На ней была темно-зеленая шелковая блузка, она несла свою грудь перед собой, как бесценное сокровище, и смеялась, подмигивая ему опухшими светло-голубыми глазами. «Ах, – произнесла она, и он испугался, так как ее голос оказался более скрипучим, чем он мог ожидать, – мы это сделаем вместе». Она подошла к нему манящей походкой на пару шагов ближе. «Или, быть может, вы собирались еще прогуляться? Поехать куда-нибудь, поискать приключений в большом городе? Ну?» – подразнила она его и весело погрозила толстым наманикюренным пальцем. «Впрочем, это нам, наверное, ни к чему?».

Неожиданно она села и начала рассказывать, что днем работает парикмахершей. «Да, – сообщила она серьезно, – у господ с положением, но по вечерам свободна – сама себе госпожа».

Андреас, стоявший перед черным оконным проемом, закрыл глаза, как будто тошнота подкатила к горлу. Внезапно он отвернулся и посмотрел на улицу. «Спокойной ночи!» – сказал он, и в его голосе прозвучали совсем жесткие нотки.

Услышав это, девушка тотчас же встала. Уязвленная, она поправила рыжеватые волосы. Поджав губы, она несколько раз высокомерно произнесла: «Пожалуйста, пожалуйста». После чего направилась к двери.

«Я просто устал, – тихо сказал Андреас ей вслед, – извините, я очень хочу спать». Но она уже произнесла последнее и решительное «пожалуйста» и захлопнула за собой дверь.

Андреас вновь повернулся к окну, открыл его и подставил лицо прохладной техмноте. Фонари качались в длинном ряду, дома были почти не освещены. Как много темных незнакомых домов! – он смотрел на них, и ему становилось холодно. Все полны жизни, полны тайн.

Где-то залаяла собака. Это звучало как ужасное завывание и саркастический смех. Он испугался. Сжавшись, втянул голову в плечи. В раздумии он ходил взад и вперед. «Может быть, я повел себя немножко невежливо по отношению к юной даме, – озабоченно задавал он себе вопрос. – Она ведь, по сути, не предложила что-то сверхъестественное. Просто я был для нее очередным «молодым человеком». И ей хотелось воспользоваться случаем. Но почему ее грудь так неприятно выпирала из-под шелка?»