В такой особой среде и специфическом режиме я нащупывал собственный вариант долгосрочного выживания.

Через несколько дней у меня выработался определённый подход: нужно проводить время так, чтобы оно летело быстро. Растягивать удовольствие в этом месте точно не следовало.

В отсутствие минимальных средств развлечения в виде упоминавшихся прежде книг, газет, бумаги, радио, телевизора, не говоря уж о каких-нибудь шахматах или картах, оставалось подчиняться общему расписанию, выстроенному вокруг трёх приёмов пищи, и заполнять время между едой тем, чем богат твой внутренний мир.

Люди вокруг так же, каждый по-своему, решали проблему убийства времени. Кто-то с утра до вечера разговаривал с соседями, чаще одним-двумя относительно близкими по духу, кто-то курил – на сколько хватало запасов сигарет, другие тянули по полдня утренний чай, растягивая с ним кусок хлеба на несколько приёмов. Большинство же, как и я, валялись по койкам, не проявляя особой активности.

Так что, думаю, я не сильно выделялся из общей массы со своим не слишком социальным поведением. Иногда, в качестве исключения, я мог завязать беседу с соседом, но делал это только тогда, когда разговор был действительно интересен или полезен в конкретной ситуации.

Главным же открытием стало пришедшее с опытом осознание: чем меньше внешних событий происходит в моей жизни, тем лучше!

Это было контринтуитивно, но работало. Чем проще и типичнее был день, тем легче мне было погрузиться внутрь себя. Чем насыщеннее и ярче были события в моём внутреннем мире, тем быстрее пролетали часы в заключении!

При такой концепции за короткий срок я научился своеобразной лежачей медитации: по несколько часов подряд я восстанавливал в голове ленты воспоминаний о ярких моментах своей жизни, проигрывал любимые песни – от начала до конца целыми альбомами, или даже писал тексты к сочинённым ранее аккордам и мелодиям – идеям, давно задуманным, но до конца не доведённым.

В тюрьме у меня была уйма времени на такое, и, если бы не постоянный голод, совершенно не способствующий творчеству, думаю, я бы написал много хорошего материала. Но здесь нашлась одна неожиданная лазейка!

К концу первой недели, когда мой организм вошёл в стабильно тлеющее состояние, я обнаружил интересную закономерность: после каждого приёма пищи, даже такой скудной, какую выдавали нам, где-то на тридцать, а то и сорок минут я испытывал настоящий эндорфиновый приход.

На этот короткий период моё настроение поднималось, мне казалось, что всё, в общем-то, неплохо, а иногда я испытывал подлинное вдохновение! Все воспоминания в такие моменты представлялись лучшими в моей жизни; все старые песни, что я прогонял у себя в голове, звучали так проникновенно, что вызывали у меня слёзы; страстное ожидание освобождения смягчалось до терпимого.

В эти особенные минуты я был способен писать тексты. И к концу отсидки у меня был готов материал на целый концерт!

Примерно тогда я набросал манифест своего путешествия – взгляд с тюремной койки, который позже превратился в песню нового альбома: