Утро. Так, наконец-то! Мне выдали миску с небольшой порцией пшённой каши, прямоугольный кусок чёрного хлеба и металлическую кружку с чаем. Неплохо. С чем сравнить такой завтрак? В последние дни у меня его вообще не было!
Через полчаса после завтрака меня вывели в знакомый тёмный коридор и провели дальше – в комнату с влажным воздухом, пахнущим хлоркой. На полках вдоль стены хранились пачки выцветшего белья. Там мне сообщили, что я должен сдать свою гражданскую одежду (так и сказали), и выдали ситцевые серые заношенные штаны и рубашку. Потребовали переодеться. Обувь разрешили оставить свою. Ладно хоть ничего про длинные волосы не сказали; я связал их в пучок на затылке, чтобы не светить лишний раз.
Что за переодевание? Похоже, сегодня меня не отпустят. Иначе зачем отбирать одежду?
В выданном казённом комплекте я почувствовал себя ещё меньше гостем и гораздо ближе к статусу постояльца в этом учреждении. Словно бы для закрепления этих ощущений мне сунули застиранное постельное бельё: простынь и наволочку.
К слову, какой бы ужасной ни казалась мне поначалу выданная одежда, у этого свежего комплекта, как я узнал позже, имелось огромное преимущество над среднестатистическим: в нём не было гнид.
После переодевания меня провели мимо КПЗ и вывели в коридор. Там поставили лицом к стене – руки между дверей камер – и обыскали. Должен заметить, происходящее точно описывалось словом «шмон».
Следующая сцена: меня разворачивают и требуют раздеться догола – осмотр! Какого хрена меня шмонать да ещё раздевать, когда я только что надел выданные казённые тряпки?
Дальше – глубокий присед на полминуты, на случай припрятанных запрещённых вещей – догадайтесь, где.
В глубоком приседе начинаешь понимать на физическом уровне: ты здесь на правах арестанта, нормального человеческого отношения не жди.
Ни капитана, ни второго человека, помогавшего ему с оформлением, я не видел со вчерашнего дня. Они сделали свою работу, и я был передан на следующий исполнительский уровень. Как гладко, однако!
По завершении ритуалов в коридоре один из сопровождающих открыл ближнюю ко мне дверь и подтолкнул меня внутрь: «Проходим!»
Здесь уместно вспомнить рассказы брата моей бабушки, очень старого дядьки с синими наколками на руках, который отсидел в сталинские времена. Один эпизод, мне запомнившийся, был из блатных анекдотов. Вполне возможно, дядька наблюдал такое своими глазами.
Арестанты ждут нового сокамерника. Прошёл слух, что это знатный блатной, близкий к ворам в законе. Но уверенности не было, полагалось испытать человека. Зная обычаи, блатные, завидев его у входа в камеру, кидают перед ним на пол чистое белое полотенце.
Перед новичком несколько вариантов поведения. Правильный только один.
Чувак не взял это полотенце, не вытер пот с лица, не закинул себе на плечо, не перекинул его другим.
Он вытер о него ноги и прошёл в хату.
Все, кто находились в камере, всё поняли, – даже те, кто не был в курсе, что там вообще происходит.
Вы сейчас подумали (надеюсь, нет), что я тоже ждал полотенца, потом эпично вытер о него ноги, ну и в следующих главах по сценарию – сделал на зоне карьеру и стал своим в блатном мире? К счастью, как и раньше, жизнь моя складывалась проще и прозаичнее.
Я просто вошёл в камеру и огляделся.
Помещение средних размеров, глубиной метров в восемь, заканчивалось столом с двумя стульями. В ширину в нём набиралось метра три с половиной – длина двухъярусной койки плюс пространство для узкого коридора. Над столом, под потолком – минимального размера зарешеченное окно.
Воздух в помещении был тяжёлый, влажный, пахло табаком, висел дым – кто-то курил у стены.
С потолка свешивались две голые лампы. Слева, в два этажа, перпендикулярно стене и почти впритык стояли кровати с панцирными сетками – всего штук десять. Справа от двери я заметил большой, закрытый крышкой бак; скоро я узнаю, что он называется парашей. Слева, у противоположной стены, – раковина с одним краном.
Люди заполняли тесное пространство: визуально все кровати были заняты; наряду с курящим ещё один человек медленно прохаживался вдоль стены.
Один из арестантов, сухой, костлявый дед с цепким взглядом, показал мне на место, где я мог приземлиться: кровать на втором этаже, почти под лампой, через ряд от дальней стены у окна, единственная свободная койка.
Я пока не знал, плохое это место или нет, и вообще важно ли это. На самом деле это был серьёзный момент, и с койкой мне повезло. Позже, по мере ротации арестантов, у меня появилась возможность сменить её, и после одной такой пробы я с радостью вернулся туда, откуда начал.
Не зная тюремных обычаев и следуя направлению, полученному от деда, я молча прошёл к свободной койке и попробовал заправить её выданным бельём.
На тонком замусоленном одеяле не было никакого пододеяльника. Оглянувшись на соседей, я понял: он и не подразумевался. Матрас был старым и грязным, с комками, но всё-таки был. Я закрепил на нём, как сумел, выданную простынь и засунул жидкую плоскую подушку в наволочку. Свернул и на время положил в ногах одеяло.
Позднее, наблюдая за другими новичками и старожилами, я пойму, что в общем случае от нового человека ждут небольшого рассказа о себе: как зовут, откуда, чем занимаешься в жизни, как сюда попал – без литературных подробностей, но с определёнными деталями, позволяющими понять твою историю и статус. Отсюда арестанты будут знать, чего ждать от тебя в этом замкнутом, непростом, набитом людьми пространстве.
Но пока, не обременённый знаниями об ожиданиях сокамерников, я обустроил свою койку и улёгся поудобнее, пытаясь разобраться, что тут вообще происходит.
Знакомый мне дед был «прописан» на первом этаже у стены, там, где дверь. Вроде бы не самое топовое место: бак с крышкой не так уж и далеко. Мне понадобится месяц, чтобы понять, что его туда привело.
Он чаще сидел, чем лежал, на своей койке, иногда медленно прохаживался по коридору в камере. Хоть я и называл его про себя дедом, человеку этому не было, наверное, и шестидесяти. Он был среднего роста, носил бородёнку, почти целиком седую. Тонкие, не такие уж и короткие волосы зачёсывал назад. Несмотря на возраст и худобу, судя по всему, он тут был за старшего – мог позволить себе окликнуть других арестантов, что-то прокомментировать, направить новичка вроде меня. По типажу он напоминал Репку, персонажа одной из повестей Гиляровского – был там такой боевой сухой старик, бурлацкий атаман, который всех строил и одновременно держал уважение к себе.
Следующими от Репки внизу, на первом этаже, чуть правее меня, на кроватях сидели двое мужчин, которые почти беспрерывно разговаривали.
За какой-то час я успел узнать, что один из них грек, правда, местного происхождения, что его ежедневно допрашивает опер, то есть оперуполномоченный, работающий над уголовными делами, что он каждый допрос выпрашивает у опера две сигареты – для себя и своего соседа, и что тюремная история ему знакома, надоела, и как только и если он выберется отсюда, тотчас уедет в Грецию.
Вторым был немного полный мужчина, по профессии прораб. Его истории были попроще, он рассказывал о работе на стройке и далёкой семье. Мужчина морально поддерживал Грека и одновременно постоянно жаловался на голод. «Не знаю, что он тут стенает, – подумал я в тот момент, – по крайней мере, завтрак был нормальный».
Другой народ в большинстве своём молча лежал по кроватям, изредка перекидываясь фразами или спускаясь к столу под окном – постоять, походить или покурить.
На столе стояли побитые эмалированные кружки, и я догадался, что они закреплены за конкретными постояльцами.
В первый день я не обратил внимания на то, что ни книг, ни газет, ни бумаги, ни ручек, ни вообще каких-либо предметов, позволяющих отвлечься от нахождения в камере, здесь не было. Тогда я ещё не знал, что это было странно и жёстко; обычно хоть что-то, но даётся людям, чтобы они просто не сходили с ума.
Вскоре народ в камере зашевелился, заговорил. Снаружи с грохотом сдвинулся металлический засов. Дверь, однако, не отворилась, – открылось окошко в ней.
Через это окошко началась раздача обеда. Каждому выдали металлическую плошку с жидким супом, похожим на щи, с запахом кислой капусты, и кусок того же чёрного хлеба. Замолкая, люди рассаживались по своим кроватям и ели в тишине.
Минуло полчаса, окошко вновь открылось, и каждый вернул туда суповую тарелку и выданную с ней алюминиевую ложку.
Так, есть и обед, тоже неплохо!
Сразу после этой простецкой еды, к тому же на фоне недавнего завтрака, я почувствовал ощутимый прилив сил и настроения. Давно такого не было, кажется, я возвращался в нормальное своё состояние!
В тот момент (сейчас даже забавно вспоминать) на внезапном душевном подъёме мне на ум вдруг пришёл Рокки с его тренировками – даже музыка из фильма заиграла в голове: «Глаз тигра»! Я слез с койки, прошёл в коридор – и начал отжиматься прямо у кроватей на глазах изумлённых арестантов!
Деревянный пол камеры оказался липким и оттого неприятным, отжимания давались мне нелегко, но всё же получались, – и это было замечательно, особенно если учитывать режим последних дней. «По крайней мере, не сдуюсь, буду качаться, пока здесь обитаю!» – мотивировал я себя, держа в голове киношный образ героя Сталлоне.
И вот, где-то на двадцатом отжимании, близком к последнему, я слышу из угла:
– С воли жирок ещё есть нагулянный, вот и суетится. Ничего, скоро успокоится.
Это был Репка – с холодным отрезвляющим комментарием, из тех, что он периодически раздавал окружающим.
Конечно же, подумал я, этот старик просто не в курсе про спорт, или, может, вообще завидует, так что его можно понять. И вообще, какой, на фиг, жирок? Он не представляет, на какой диете я посидел перед тем, как здесь оказаться!
Репка, однако, был прав. Через несколько дней я пойму это.
Завершался мой первый день в камере, и я всё наивно ждал, когда же к нам заглянут и позовут меня на выход: сколько можно, давно всё уже должны были оформить!..
Но никто не стучал, меня не вызывали. Кроме того, Репка неожиданно продолжил своё наступление. Когда я прогуливался по коридору, он встал неподалёку, опёршись спиной о стену, и спросил:
– И как ты, спортсмен, тут оказался? Расскажешь?
Пусть мне и было комфортно в молчании, пришло время произнести первые слова. Послышался скрип – народ привстал на кроватях; похоже, вопрос интересовал не одного Репку.
– Автостопом путешествовал, – ответил я, – ехал в Крым из Питера, через Москву, Киев, добрался до Симферополя. Заснул в парке, и меня забрали.
Моя история, казалось, была простой и понятной.
– Хех! – усмехнулся Репка. – А на что жил?
– Ну, пока в путешествии – играл на гитаре, зарабатывал на улице. На питание хватало.
– Ха-ха! – От этого моего объяснения Репка рассмеялся. – Красиво брешешь, прямо верится! Знаем мы таких музыкантов: гитару в сторону, сам вечером щип одного, щип другого – так и присел!
Ни фига себе! Разговор складывался, конечно, не очень приятный, зато снимал шоры с глаз: некоторые здешние постояльцы, как я начал догадываться, попали сюда неслучайно, и наивные истории о безгрешной жизни «до» ими за правду не принимались.
– Ну а что мне сочинять? – Я ещё пытался отстоять свою правду. – Сказали при оформлении, что через два-три дня выпустят.
– А, ну-ну, через три дня, точно! – Репка, похоже, не верил уже ни одному моему слову. – Я тебе верно скажу: отсидишь ты тут как все, тридцать деньков, и никуда не денешься.
На этом наша словесная перепалка закончилась, и я, вернувшись на свою койку, задумался.
Впервые в моей голове мелькнула мысль, что, может быть, и правда, – всё это только мои иллюзии: что я тут действительно на пару дней, что там где-то есть честный капитан, который мне что-то пообещал… И всё снова возвращалось к главному вопросу: за что я тут вообще сижу? Никаких оснований для этого нет.
Забавно, что Репка, с которого началось моё знакомство с тюремным миром, оказался прав почти во всём. Насчёт того, что я карманник, он, конечно, перегнул, спроецировав собственный мир на меня, но в остальном этот мужик, с его житейским опытом, попадал в точку, и со временем я оценил его проницательность и прямоту.
Вечером, когда в окне над столом стемнело, нам раздали ужин.
Да, нужно сказать, в камере не было и часов, так что приближающееся время еды арестанты оценивали интуитивно. Час обеда или ужина подтверждался особым булькающим звуком выхлопа машины, въезжающей на территорию. Он доносился из щели в приоткрытом окошке, и минимум за полчаса до кормёжки народ замолкал по койкам в ожидании этого звука. По общему мнению, бульканье производил «уазик», доставляющий кастрюли с едой, которую тут только подогревали.
В привычной металлической плошке нам раздали немного каши и сунули по куску хлеба. Воду народ наливал в кружки из отдельной большой кастрюли на столе; обновляли воду раз в несколько дней.
Примерно через час после ужина снова открылось окошко в двери. Оттуда дали команду:
– Отбой!
Сидельцы неторопливо расползлись по койкам.
Небольшой сюрприз: свет на ночь здесь не выключали. Верхние лампы светили днём и ночью, и ничего поделать с этим было нельзя. Одна из ламп свисала с потолка почти к моим ногам, и спасали меня от её жёлтого света только одеяло на голове, повёрнутое ромбом, или сон на боку.
«Так, всё, конечно, не идеально, но я хотя бы сыт, укрыт и вообще пока живой и здоровый…» Такие мысли бродили в моей голове под звучный храп соседей. Засыпал я под впечатлением от новой реальности, – и всё же надежда на скорый выход пока держала меня на позитиве.