Следующие дни прошли в таком же напряжённом графике, зато с новыми историями.
На второй день в свободное послеобеденное время я взял гитару и уединился с ней в густом лесу за территорией монастыря. Там вились ухоженные тропки и были вкопаны лавочки, на одну из которых я и присел. Я играл для себя, совсем негромко, желая переключиться и отвести душу.
Мимо иногда проходили обитатели пустыни; к счастью, никто не обращал на меня особого внимания.
И вот идёт монах, весь в чёрном, – и вдруг сворачивает и присаживается на мою скамейку.
Мы разговорились. Оказывается, человек до монастыря был музыкантом, играл и на гитаре. Он попросил у меня инструмент, взял несколько аккордов, поиграл переборами и даже показал мне мелодический приём на первых струнах! Сказал, что скучает по музыке, но пение на службах его утешает. Покинул он меня со словами:
– Мне пора идти, а то ещё батюшка увидит, не одобрит!
Монахи – тоже люди! Известный вроде бы факт, но полезно лично в этом убедиться.
На третий день я был готов к исповеди и причастию – мне хотелось совершить эти таинства в Оптиной пустыни, так что я держал пост и выполнял все молитвенные правила, это не считая ежедневных утренних и вечерних служб и рабочего графика.
Я бы сказал, никогда в жизни я не был так готов к этим таинствам, как в ту пору!
И вот, наверное, чтобы заданный уровень требований, который я и так еле выносил на своём хилом горбу, поднялся ещё выше, исповедовавший меня священник сообщил, что он… не допускает меня к причастию! Причина: живу вне брака, притом что у меня бывают девушки. Пока не женюсь – к причастию не ходить.
Я был потрясён, расстроен, но ещё больше удивлён! Если я, обычный человек, живу здесь, работаю, хожу на службы – и причастия недостоин, то кто вообще все эти люди вокруг? Готовые святые?
Что для одних не просто, но понятно и в целом выполнимо, – для других невероятно, невозможно и непостижимо. В монастыре я чётко понял, что принадлежу к группе номер два.
К окончанию утренней службы я заметил какое-то необычное движение.
Люди в центре храма стали расходиться, и в просвет стало видно, как в пучке солнечных лучей, пробивающихся сквозь окна и курящийся дымок ладана, два монаха ведут под руки невысокого сухого человечка со слабенькой улыбкой, в чёрном одеянии с серебристыми росписями и остроконечным капюшоном.
Это был оптинский старец Иона – таким было его имя в великой схиме, где берут на себя максимальные обеты. Такую схиму принимают на финальных этапах просветления, а часто и жизни.
Старца усадили по центру средней части храма – на резное деревянное кресло, обращённое к алтарю, и к нему тотчас выстроилась очередь из паломников. Вот он, момент, когда можно задать старцу вопрос – важный для каждого, такой, который не задашь в другом месте! Для кого-то, возможно, вопрос жизни и смерти…
Когда подошла моя очередь, я, склонясь перед старцем, спросил:
– Должен ли я становиться монахом? Или лучше мне жить мирской жизнью?
Старец посмотрел на меня с той же невероятной для уст схимника лёгкой улыбкой и очень тихо ответил:
– Просто делай всё всегда с именем Бога, этого достаточно.
После этой утренней службы и проведённых в Оптиной трёх дней я выехал дальше – возвращаясь на свой основной маршрут, в Киев.
Если те самые сорок километров до Оптиной пустыни я одолевал почти целый день, с боем, то обратно я вылетел пробкой: выйдя на дорогу, я через пять минут уже трясся в «уазике», который меньше чем через час довёз меня до трассы.
Если мне нужны были ещё какие-то знаки, то этот был последним.