Затянувшееся молчание Марвина было оглушающим.

Форстер озадаченно оглядел своё последнее творение, раздумывая, что же могло вызвать такую реакцию.

– Надо понимать, картина тебе не нравится? – не обнаружив ничего из ряда вон, сдался Форстер.

– Напротив, я рад, что к тебе вернулась твоя искра, в этой картине есть чувства. – Марвин прикурил сигарету, и по комнате распространился аромат пряного табака. – Однако меня несколько беспокоит твоя зацикленность на этой девушке. Вы виделись всего один раз, а ты уже утвердил её на роль своей музы.

Между бровей Форстера залегла складка.

– Это уличные артисты в Ковент-Гарден. – Он ещё раз взглянул на холст. На создание картины его вдохновило красочное представление, свидетелем которого он случайно стал неделю назад. Музыканты играли для восхищённой толпы, а несколько танцоров-акробатов парили на фоне мрачных и таинственных декораций: лошадей с повозками, автомобилей и шумных магазинов, выполненных в тонах жжёного кофе и бронзы с красным отливом. Сцена вышла угрюмой и атмосферной, и Форстер даже не ожидал, что Марвин не оценит её по достоинству.

– Взгляни на эту девушку, – Марвин постучал пальцем по раме. Прямо над тем местом, где была изображена одна из зрительниц, что придерживала своего спутника за локоть, повернувшись к нему с выражением неописуемого восторга на лице. С губ Марвина сорвалось облачко дыма. – Точнее, на то, насколько детально прорисованы её глаза. Никого не напоминают? Такие же глаза можно увидеть и вот у этой женщины. – Он подошёл к нагромождению прислонённых к стене холстов, занимавших неприлично много места в и без того небольшой квартире, перебрал их и извлёк нужный. – А тут, – он развернул следующий холст, – просто невозможно не узнать волосы той балерины: та же причёска, тот же цвет.

Он бросил на Форстера многозначительный взгляд и показал ещё один.

– И напоследок вот этот, с артистами кордебалета, исполняющими «Лебединое озеро», приглядись – снова те же самые глаза, только теперь на меня смотрит чёртов лебедь.

Марвин разжал пальцы, и холсты с глухим стуком ударились о стену.

Форстер проследил, как взвившаяся вверх пыль от штукатурки опустилась на верхнюю картину. На мгновение это напомнило о кружащейся в воздухе одинокой снежинке, и его сразу же пронзила острая тоска по другому времени, по другой ночи.

– Источник твоего вдохновения превратился в навязчивую идею. Одержимость, понимаешь? – продолжил Марвин. – Меня очень тревожит, что, если вы больше не встретитесь, твоя жажда творить, которой ты горел последнее время, снова угаснет.

– Чего ты от меня хочешь? – Форстер опёрся руками о портал камина. Уставился в засыпанный золой очаг. На прошлой неделе он посетил книжный магазин «Фойлз»[31] на Чаринг-Кросс-роуд и вернулся оттуда с двумя новыми приобретениями: «Лебеди на Британских островах» и «Лебеди: большая иллюстрированная энциклопедия». Сейчас книги покоились у него под кроватью, спрятанные от чужих глаз. Но если их было легко держать в секрете, то мечты, мысли и воспоминания – нет. Они, просачиваясь сквозь щетинки кистей, прокрадывались на холсты, незримо, словно воры в ночи. Пусть Форстер отчётливо помнил, как на его глазах Одетта превратилась в лебедя, его рациональная сторона твердила, что это видение стоит списать на лихорадочный бред. Так что Марвин не узнал о том, чему Форстер, вероятно, стал свидетелем. Не узнал он и о том, что, судя по всему, хозяйкой большого пустующего особняка, чьё внутреннее убранство покрыто слоями пыли, была та загадочная балерина. И она же организовывала эти грандиозные вечеринки каждую зиму. Её тайна и та ложь, что он себе позволил, чтобы её защитить, тесно сплетались, образуя незыблемую основу – ядро у него внутри. После каждого разговора, в котором они с Марвином затрагивали эту тему, беспокойство Форстера обострялось, напоминая оголённые провода высокого напряжения. И всё же в первую очередь он думал об обнажённой Одетте в снежном лесу, лишившейся своего человеческого облика у него на глазах. Думал о той разорванной афише с юной Одеттой, танцующей посреди мрачного дремучего леса, которую он рассматривал каждую ночь в попытке понять, из каких секретов была соткана её жизнь. И раз за разом приходило осознание: ни один из этих секретов он никому не должен раскрывать.

– Просто… будь осторожен, – вздохнул Марвин. – Я навёл справки об этой балерине, узнал, что она танцует на каждой вечеринке, но сверх этого никто о ней ничего не знает.

Пальцы Форстера неосознанно сжались сильнее.

– Разумеется, ты будешь первым, кому я всё расскажу, если мне удастся что-нибудь о ней раскопать. До тех пор прошу тебя: перестань заниматься обожествлением одной женщины, не делай её своей единственной музой. Подумай о себе и своём счастье. Когда ты последний раз по собственной инициативе приглашал какую-нибудь девушку на танцы?

– Я приглашал Джулию. – Форстер погрузился в воспоминания, – весной после переезда в Лондон. Почти два года назад.

Джулия была симпатичной медсестрой с чудны́м чувством юмора. Они хорошо проводили время вместе, очарованные друг другом. Но по прошествии нескольких месяцев она призналась, что Форстер утомил её бесцельным дрейфованием по течению жизни, и на этом их пути мирно разошлись.

– А после неё? – Марвин выгнул бровь. – Ты что, принял обет воздержания от общения с женщинами, пока снова не встретишься с этой балериной?

У Форстера не было ответа на этот вопрос. Чем дольше он молчал, тем более густой становилась тишина между ними. Форстер безмолвно подхватил свою шляпу, ключи и покинул квартиру.

Марвин догнал его уже на улице, придерживая соскальзывающую с набриолиненных, зачёсанных назад волос шляпу.

– Форстер, подожди. Прости меня. Я сделаю вид, что ничего не смыслю в искусстве, так что, если ты выбрал эту женщину в качестве своей музы, – он развёл руками, – кто я буду такой, чтобы говорить тебе, как тебе следует к ней относиться? Кроме того, я и сам влюблён в девушку, которая даже не подозревает о серьёзности моих чувств. Я… не хочу, чтобы тебя постигла та же участь, вот и всё. – Марвин приобнял Форстера за плечи. – Братья?

– Братья, – повторил Форстер. Пообещал. Оболочка ядра, ставшего вместилищем переплетения тайны и лжи, медленно, но неумолимо разрасталась. Скоро она затвердеет и превратится в камень. И, к сожалению, в таких случаях, чтобы добраться до того, что спрятано внутри, камни раскалывают – а это невозможно сделать, не причинив боли.

– Роуз, Чарльз и Нэнси пригласили нас сегодня вечером в какой-то новый клуб. Что скажешь? Мне нужен свежий материал для колонки, а ты уже сто лет не выбирался из дома.

Это правда. Форстер был одержим. Да и кто бы не был на его месте?

– Я с вами. Только закончу с делами.

Форстер проехал несколько остановок по линии Пикадилли, высадился на Грин-парке и направился в Лондонскую библиотеку, расположенную на площади Сент-Джеймс, в которой у него был оформлен читательский билет. После приобретения им членства к библиотеке, зданию в якобинском стиле, как раз достроили семиэтажное крыло. Какое-то время Форстер наслаждался всеми благами членства и с удовольствием блуждал по лабиринтам книжных стеллажей, погружаясь в тихий мир литературы и время от времени натыкаясь на что-то вдохновляющее. Потом он находил себе другое занятие и благополучно забывал о библиотеке на несколько месяцев. Этот цикл повторялся из раза в раз. Сегодня, впрочем, он целенаправленно пришёл сюда за ответами.

– «Чудес», «чудес»… – бормотал Форстер себе под нос, зарываясь пальцами в кудри и взъерошивая их. Он догадался, что в строчке «в продаже» наверняка было пропущено слово «билеты», но билеты на что? Имеющейся информации катастрофически недоставало.

– Похоже на афишу циркового представления. – Библиотекарша постучала по парящему воздушному гимнасту отполированным ноготком.

– Может, вы когда-нибудь слышали об этом «Цирке Чудес»? По моим подсчётам, он гастролировал где-то в период с тысяча девятьсот двенадцатого по тысяча девятьсот четырнадцатый год.

Она подпёрла щёку рукой и придвинулась поближе, чтобы ещё раз взглянуть на обрывок афиши. Наклонила голову в задумчивости, и её иссиня-чёрные волосы упали на лоб. Библиотекарша заправила непослушные прядки за уши, затем подняла палец и вышла из-за отполированной кафедры выдачи литературы, за которой работала, когда к ней подошёл Форстер.

– Подождите минуту, сейчас вернусь. – Слабые нотки южноиндийского акцента придавали её словам музыкальности.

Форстер облокотился на кафедру и оглядел читальный зал. Это было огромное помещение с высокими окнами и колоннами, создававшими ощущение торжественности, некой помпезности – не просто читальный зал, а место почитания знаний. Форстер забарабанил пальцами по дереву: ему не терпелось найти ответы, которые ускользали от него, и продолжить свои поиски.

Библиотекарша вернулась, качая головой:

– К сожалению, я не нашла ни одного упоминания «Цирка Чудес». Впрочем, есть множество других спектаклей и постановок такого сорта, – она одарила его ироничной улыбкой. – Уверены, что ничего из этого вас не заинтересует?

– Боюсь, все другие спектакли и постановки для меня недостаточно чудесны. – Форстер скрыл своё разочарование за ответной улыбкой. Одетта вновь ускользнула, подобно просыпавшемуся сквозь пальцы песку. – Не подскажете, где ещё я мог бы поискать информацию?

Девушка погрузилась в раздумья. Прядки вновь упали на лоб, и она машинально убрала их с лица.

– Вполне возможно, что этот цирк гастролировал не в масштабах всей страны, а только по одному региону. На вашем месте я бы попробовала поговорить с людьми, которые глубоко интересуются этим вопросом. Быть может, поискала другую труппу артистов, которые хорошо разбираются в истории циркового искусства?

– Попробую поискать, благодарю вас. – Он надел шляпу, кивнул головой в знак прощания и покинул библиотеку.

Время текло, как вязкий мёд, растягивая дни в недели, превращая недели в месяцы. Форстер неустанно искал «Цирк Чудес». Расспрашивал других артистов, библиотекарей, архивариусов, пока не усомнился в существовании человека, у которого имелись ответы на его вопросы. Пока не усомнился, увидит ли он когда-нибудь Одетту снова. Свои поиски он совмещал с рисованием.

Форстер писал прекрасных девушек с глазами, полными лунного света, и струящимися рыжеватыми локонами, напоминавшими по цвету выдержанный коньяк. Полубогов и богинь, властвовавших на небесах и на земле, принявших облик лебедей с посеребрёнными крыльями. Перья, исполняющие желания, и человека, который более всего на свете не хотел быть одиноким. Чудесные дворцы из снега и льда, украшенные тончайшим кружевом узоров инея, где при должной смелости и готовности позволить себе мечтать – невозможное становилось возможным.

Форстер начал с того, что извлекал из закоулков своего сознания образ девушки, превращающейся в лебедя, и переносил его на холст. Постепенно разрешая себе поверить в невозможное. Однако на пути создания произведения искусства часто происходит нечто особенное: творение делает свой первый вдох, бросает взгляд на мир и само определяет свою судьбу, решив, что оно должно быть совсем не таким, каким его изначально задумывал создатель. Так случилось и с искусством Форстера. То, что задумывалось как способ упорядочить мысли, стало чем-то бо́льшим и вышло за предопределённые для достижения цели рамки. Для самого Форстера его картины представляли источник потенциального дохода, толчок к развитию карьеры, путь к созданию собственного имени. Для Вивиан они были знаком того, что ей следует уделять Форстеру больше внимания. А для его покупателей они были воплощением фантазий. Чарующей мечтой. Щепоткой волшебства, которой можно было посыпать свою повседневную жизнь, чтобы та замерцала звёздным светом. В тот роковой день Форстер увидел проявление магии в самой немыслимой её форме, и это поразило его до глубины души. Он уже никогда не смог бы смотреть на мир прежним взглядом, и открывшаяся ему истина отражалась в каждой его работе. Через картины он делился своим секретным знанием, и хотя ни один человек не мог догадаться о том, что скрыто под мазками кисти, они могли прочувствовать эмоции Форстера, его благоговение перед волшебством. Именно так Форстер нашёл многих своих клиентов – кто бы отказался приобрести толику волшебства и принести её в свой дом?