Впрочем, мотивы Коула сейчас я не была готова рассматривать, достаточно было и того, что он согласился перенести Коула в его спальню. Шарх с Коулом, тяжело дыша и перепачканные тенью, уложили его на постель и ушли почти сразу: один — потому что не мог сделать больше, второй — потому что боялся задержаться и увидеть то, чего не хотел принимать. И, практически без помощи Шарха, оставил меня наедине с моим спасителем. Или мужем? Кто он мне?

К черту, об этом я подумаю позже. Внутри свербило от мысли, что я точно могу ему помочь. Айс лежал на постели, и от его неподвижного тела веяло такой пустотой, что я на миг решила — опоздала. Но нет… он всё ещё был здесь, хотя и на грани, едва различимой между жизнью и тем, что подкарауливает его за каждым вздохом.

Он не дышал, точнее дышал, конечно, но едва заметно и с невероятным усилием. Его грудь едва поднималась, как у статуи, которую случайно согрел луч солнца. На его коже, прозрачной, словно отполированный лёд, выступал иней, густой, багровато-белый по краям, и пальцы были жесткими, как будто уже начали превращаться в кристаллы. Я осторожно коснулась его шеи — и отдёрнула руку, ошеломлённая тем, насколько он холоден. Это был не человеческий холод. Это был холод, который убивает.

Я села рядом и положила руки Айсу на грудь — туда, где должен был быть ровный, живой стук сердца. Я закрыла глаза и сосредоточилась, вызвала в памяти тот первый миг света, когда он откликнулся на мой страх, на моё желание спасти.

Но сейчас, когда в нём нуждались больше, чем когда-либо… свет не хотел идти.

Я заставила себя дышать ровно, глубоко, почти силком пытаясь вытолкнуть тепло из груди в ладони. И вдруг что-то дрогнуло — слабая, тусклая искра пробилась сквозь кожу, словно робко спрашивая, уверена ли я. Она прошла сквозь меня и впиталась в грудь Айса и растаяла, не оставив ни следа.

Айс едва слышно застонал, будто этот укол света причинил ему боль, а не облегчение.

Прости… Я провела по его щеке ледяными пальцами.

Я попыталась снова, подняв вызываемую силу вверх — но свет вышел слабее первого раза, дрожащий, истончившийся, как туманный отблеск утра. Я вложила в него всё, что во мне осталось, но его холод не позволил теплу проникнуть глубже кожи. Лёд на его груди даже не тронулся, застыв, как насмешка.

Свет сорвался, будто исчерпав себя, и погас окончательно.

Я осталась, дрожа, с ладонями на его груди, понимая с пугающей ясностью: моя магия больше не в силах помочь. Я сама была слишком истощена, выжата до донышка. И в то мгновение я ощутила абсолютное бессилие. А еще то, что я его подвела. Их всех подвела. Ослушалась Коула, понадеялась на какую-то дурацкую магию и решила, что я героиня любовного романа и вот он снова пострадал из-за меня!

И теперь… если я не найду способ удержать его здесь — он уйдёт. Нет! Нет!

Я наклонилась над ним ближе, чем раньше осмеливалась, пытаясь уловить хоть призрачное движение воздуха у его губ. Но дыхания почти не было — лишь едва заметная вибрация холода, словно мороз сам по себе пытался изображать жизнь. Его губы были такими холодными, что казались камнем, выглаженным тысячей зимних бурь, а не частью живого тела. Я прижала ладонь к его груди — и не услышала ничего. Только мёртвый лёд под кожей, кристаллический и безнадёжный.

Я закрыла глаза и ещё раз попыталась вызвать свет, хотя знала, что он уже не придёт. Внутри было пусто. Не просветлённо тихо — а истощённо, беспомощно. Как будто я пыталась вычерпать море чайной ложкой. Свет, который спас его в прошлый раз, который на миг открыл во мне что-то новое, больше не откликался. Я могла попытаться снова и снова — но это лишь отнимало драгоценные секунды и приближало момент, когда его тело остынет окончательно.

Мне надо его согреть. Я не могу это сделать магией, Коул тоже не смог… Тогда что же мне делать? Что делают, когда люди мерзнут где-то на Эвересте? Я никогда не была на такой высокой горе, даже не читала никогда, что делать в подобных ситуациях. Черт!

Думай, думай…

Я сидела, прижавшись к краю постели, и чувствовала, как внутренняя дрожь превращается в решимость. Если я отступлю сейчас — я потеряю его. Мир сузился до одного выбора. Простого и неизбежного.

Я склонилась над ним ещё ближе, чтобы услышать хотя бы тень дыхания, и в этот момент холод его кожи обжёг мне щёку, словно подтверждая: времени почти не осталось.

Я поднялась, осторожно, чувствуя, как меня перехватывает страх — странный, вязкий, потому что это был не страх близости, а страх того, что она не поможет. Страх, что я слишком поздно поняла. Страх, что я не сумею вернуть его.

С трудом раздирая пальцами собственную одежду, я сбросила её на пол — слой за слоем, пока не осталась только я. Комната была холодной, но по сравнению с ним она казалась такой теплой. Я улеглась рядом, прижимаясь к нему грудью, животом, бёдрами. Его холод прошил меня, как тысячи мелких игл, и я едва не вскрикнула. Но обняла его крепче, будто могла собой заслонить его от самой смерти.

Его тело было камнем. Настоящим. Он не реагировал ни на мое тепло, ни на меня в целом.

Я осторожно пододвинула его руку себе под ребра — туда, где тепло сильнее всего, — и положила ладонь ему на шею, пытаясь передать тепло дыханием. Холод отозвался болью, но я не отстранилась. Я гладила его замёрзшие волосы, проводя по ним медленно.

— Вернись… — прошептала я беззвучно, почти касаясь губами его уха. — Пожалуйста… вернись ко мне.

Я понимала, насколько глупо говорить, когда ты немая, но что мне оставалось? Я использовала все варианты, что у меня были. Я натянула на нас одеяло и пыталась согреть нас двоих.

Едва-едва тёплый выдох скользнул по моему ключицу. Такой слабый, что я могла бы списать его на собственное воображение. Но нет… я чувствовала, как глубоко внутри его грудь сделала чуть более уверенный, пусть всё ещё болезненный вдох.

Я закрыла глаза, прижимаясь к нему крепче, чем когда-либо прижималась к кому-либо. Я была его теплом. Его шансом. Его жизнью. Интуиция кричала, что я делаю все правильно. Он мой муж и я могу согреть его. Боги, это никогда бы не сработало в нормальном мире. Но в этом… Пусть сработает, пожалуйста, пусть сработает!

Минут двадцать я просто лежала, надеясь на чудо, гладя его и произнося слова, которые он никогда не услышит. Становилось лучше. Я видела это и не могу нарадоваться каждому новому вдоху.

Вскоре он уже дышал часто, поверхностно, тяжело, но только тогда его веки дрогнули, разлипаясь с мучительной медлительностью. Сначала я увидела лишь тень взгляда — мутную, бесцветную, почти нечеловеческую. Но через несколько секунд в глубине зрачков проступило узнавание, словно его сознание возвращалось из мира льда шаг за шагом.

— Ты… горишь… — прошептал он, голосом, который был больше дыханием, чем речью. — Как огонь… почему?

Горю? Я не горела. Может для него я такая теплая, потому, что он холодный?

Я положила ладонь на его щеку; кожа там была холодной, почти стеклянной, и прямо под моими пальцами он начал “оттаивать”. Кожа приобретала нормальный цвет.

Он вздрогнул — не от боли, а от невероятного контраста. Его пальцы, всё ещё покрытые инеем, медленно поднялись и коснулись моей щеки, будто он хотел убедиться, что это не сон, не иллюзия, не обман чувств. Холод его руки врезался в мою кожу, и в тот же миг на наших метках вспыхнуло слабое, дрожащее сияние, а внутри стало так хорошо и приятно.

Он моргнул, и из его глаз ушла пустота, уступив место осторожной, почти испуганной нежности.

— Катрина… — выдохнул он так, будто это имя стало для него последней ниточкой, удерживающей его в нашем мире.

Я здесь, сказала бы я, если бы могла. И не уйду.

Я провела пальцами по его волосам, размораживая прядь за прядью, чувствуя, как ледяные крупинки тают на моей коже.

Но когда я придвинулась ближе, пытаясь обнять его крепче, удержать его тепло, почувствовать его дыхание — он поймал моё запястье и прошептал:

— Не делай… этого… я не могу… я снова стану чудовищем… Моя Катрина…

Он и правда решил умереть? Почему? Неужели он так не хотел дожить до ритуала? Внутри смешалось столько разных ощущений. И нежность к этому странному мужчине и злость на его безрассудство и… Нет.

Я наклонилась над ним и коснулась его губами. Сначала едва — робко, осторожно, как касаются льдинки, боясь обжечься холодом.

Он замер, не ожидая ничего такого, а потом ответил на поцелуй. Его холодные губы теплели под моими, а ледяные руки больше не холодили, гуляя по моей спине. Холод, который просил тепла, мой ледяной мужчина, который жаждал согреться и которого я отчаянно хотела согреть. Я углубила поцелуй, и ледяной воздух между нами наполнился жаром, которого ещё вчера в нём не было. Его пальцы сомкнулись у меня на талии — слабые, но настойчивые, будто он хватался за меня, как за спасительную опору в шторме.

Я прижалась к нему, ощущая, как весь он понемногу отмерзает и согревается. Как его касания становятся уже не такими неуклюжими, как нас обоих захватывает страсть и желание. Его холод проникал в меня, мой свет — в него. Мы дышали одним воздухом, будто наши лёгкие стали общими.

— Катрина… ты… пылаешь… — выдохнул он. — Ты снова призвала свою магию, девочка.

Я не хотела с ним разговаривать. Сейчас мне хотелось согреть его. Наши тела слились ближе, чем позволяла бы обычная нежность. Я чувствовала, как тепло из моей груди перетекает в его, как его холод растворяется во мне, как наши метки разгораются всё ярче. Его одежда раздражала мое обнаженное тело. Я потянула за ее края, желая сорвать ее и сбросить. Чтобы ощутить его еще ближе к себе. Так странно, но она просто исчезла, когда я дернула. Будто ее и не было. Я даже посмотрела на пол, но не обнаружила там ничего и не став концентрироваться на этом моменте, вернулась к его губам.

Он застонал, прижимая меня к себе. Его руки прошлись по моим бедрам, сжали обнаженные выпуклости, погладили спину. Я чувствовала, как его член упирается мне в живот и получала массу удовольствия от этого ощущения. Терлась об него, но больше ничего не делала.

Он оторвался от моих губ и резким движением перевернул меня на спину, оказавшись сверху.

— Ты правда хочешь меня, Катрина? После всего, что я о тебе говорил и как с тобой себя вел? — спрашивает нависая надо мной.

Я злюсь. Неужели он хочет сейчас выяснять отношения? Почему сейчас, когда мне хочется совершенно другого общения?

Я раздвигаю бедра пошире и начинаю ерзать, намекая на то, чего я действительно хочу. Он смотрит на меня, проходится ладонью по шее, спускается на ключицу, ласкает пальцами грудь, теребит затвердевший сосок.

— Поверить не могу, что ты… — говорит он, а потом словно меняется в лице. Поджимает губы и хмурится. Качает головой. У него в голове какой-то внутренний диалог, но мне он недоступен. Но я рада, что он не уходит в это состояние “Коул”, а, похоже, ближе к состоянию “Шарх”. Видимо, принимая какое-то решение, он проходится по моему телу совершенно другим взглядом. Мужским, жадным, горящим. А потом склоняется к моим губам, прижимаясь ко мне всем телом и я беззвучно стону, потому что он входит в меня плавным движением, замирает на секунду, а потом сразу же делает новый толчок.

И мы оба срываемся в бездну нашего желания. Это сумасшедший танец, в котором мы двигались навстречу друг другу не как мужчина и женщина, а как две стихии, которые давно были предназначены друг другу.

Это была близость чистая, светлая, мягкая — как первый рассвет после долгой зимы. Как дыхание тепла, растапливающее лёд не силой, а любовью.

Я чувствовала, как его тело оживает медленно, но неизбежно. Я становилась его огнём. Он — моей прохладой.

Мы наслаждались друг другом, наслаждались нашей первой близостью. Наслаждались тем, что теперь мы свободны и нет никаких ограничений. Больше не надо притворяться, не надо играть в игры. Мы едины в нашем порыве, в нашей страсти и нашем общем желании.

Я отдавалась каждому толчку, гладила его по спине, путалась у него в волосах и подставляла свое пылающее тело под его поцелуи, под его ласку.

Удивительно, что все трое мужчин любили меня по-разному, но я никогда не смогла бы сказать, кто делал это приятнее. Нет. Я бы не смогла выбрать ни одного из них. Я растворялась в каждой близости и с каждым из них я чувствовала себя самой желанной, самой счастливой и мне казалось, что так хорошо, мне не было никогда.

Так было и сейчас… Кожа горела, внутри все уже все мышцы напряглись от предвкушения невероятной легкости и я вцепилась ногтями в Айса, как в спасательный круг, когда мир вспыхнул ледяным светом, заливая всю комнату одновременно с тем, как внутри меня прошлась сладкая судорога оргазма.

А под моей ладонью, на груди Айса, метка начала расцветать каким-то новым светом. Сначала тонкая линия инея — будто морозец коснулся его кожи. Затем спираль, растущая наружу, завиваясь вокруг сердца белым круговоротом. Она раскрывалась, точно цветок из чистого льда, но внутри неё искрился мой золотистый свет. Так странно и красиво. Я думала, наша связь и так полная.

— Ты мое чудо, Катрина. Чудо и проклятье, моя любимая девочка…

Я не помню, как закрыла глаза на секунду — или это был час. Но когда я проснулась, Айс смотрел на меня также, как когда я засыпала в его руках.

Не так, как раньше — оценивая, настороженно, отстранённо. Он смотрел так, будто пытался запомнить каждую линию моего лица. Каждую тень. Каждую искру света, которая осталась на моей коже после этой ночи.

Он был тёплым.

Я проснулась от того, что он осторожно перебирал мои волосы, словно боялся спугнуть. Потребовалась доля секунды, чтобы понять — это не сон, и пальцы, тёплые и немного неловкие, принадлежат Айсу. Он лежал рядом, полуобняв меня, и смотрел так, будто всё ещё сомневался, что я настоящая. Лёгкая улыбка — почти неуловимая, такая редкая для него — тронула уголки его губ, и сердце моё болезненно сжалось от странной, тихой нежности.

Я не смогла сдержать улыбку и сразу получила ответную и нежный поцелуй в шею.

Его дыхание, обычно морозное, касалось моей щеки мягким теплом. Его грудь медленно поднималась под моей ладонью — ровно, спокойно, уверенно. Айс потянулся ко мне и снова поцеловал. Закрыл глаза, будто это прикосновение было для него столь же важным, как воздух.

Его голос прозвучал едва слышно, сипло, но так нежно, что у меня перехватило дыхание:

— Доброе утро, моя волшебная истинная.

Я прижалась к нему ближе, почему-то именно сейчас мне стало неловко. Так глупо. Его руки сомкнулись на моей спине, крепкие, уверенные, нежно поглаживали мое обнаженное тело. Слава всем местным богам, что это утро доброе…