На следующий день Дориан не выходил из дома и почти все время провел в своей комнате, охваченный диким страхом смерти и вместе с тем безразличный к жизни. Он никуда не мог деться от осознания того, что за ним охотятся, следят, пытаются его схватить. Если гобелен чуть покачивался от сквозняка, его бросало в дрожь. Опавшие листья, наносимые ветром на оконные стекла, наводили его на мысль о неосуществленных намерениях и горьких сожалениях. Закрывая глаза, он вновь видел лицо моряка, который сквозь затуманенное стекло вглядывался внутрь оранжереи, и ужас с новой силой сжимал его сердце.

Но, возможно, эту ночную картину расплаты нарисовала его фантазия, явив ему чудовищный образ мстителя. Реальную жизнь наполняет хаос, тогда как в воображении, хотя бы отчасти, всегда присутствует логика. Именно воображение пускает раскаяние плестись по следам греха. И оно же заставляет каждое преступление порождать уродливое потомство. В обычном мире реальных фактов зло не несет наказания и добро не получает награду. Успех достается сильным, неудачи – слабым, только и всего. Кроме того, если бы какой-нибудь чужак рыскал вокруг дома, его увидели бы слуги или сторожа. Если бы на клумбах заметили чьи-то следы, садовники наверняка бы об этом доложили. Нет сомнения – у него просто разыгралось воображение. Брат Сибил Вейн вовсе не приходил его убивать. Он уплыл на корабле и утонул в объятых зимою морях. Уж кто-кто, а этот моряк не представляет угрозы. Он ведь даже не знает, кто такой Дориан, просто не может этого знать. Маска юности спасла его.

И все-таки, даже если это не более, чем иллюзия, страшно подумать, каких жутких призраков совесть способна вызывать к жизни, придавать им зримые формы и заставлять появляться перед глазами! Во что превратится его жизнь, если денно и нощно призрачные жертвы совершенных им преступлений будут глядеть на него из безмолвных углов, насмехаться над ним из тайных убежищ, нашептывать на ухо во время застолий, будить его, спящего, своими ледяными пальцами! Когда эта мысль проникла в сознание Дориана, он побледнел от ужаса и в воздухе будто повеяло холодом. Боже, какое нашло на него помрачение рассудка, что он смог убить своего друга! Как страшно было вспоминать ту сцену! Он вновь видел всё. Каждая жуткая подробность вставала перед глазами и наполняла ужасом. Из пещеры Времени поднимался фантом его греха, страшный, окутанный кроваво-красной пеленой. Когда лорд Генри зашел к Дориану в шесть часов, тот рыдал так горько, что казалось, словно сердце его вот-вот разорвется.

Только на третий день он решился выйти из дома. Что-то в чистом воздухе зимнего утра, наполненном сосновым ароматом, как будто вернуло ему веселость и радость жизни. Но перемену вызвал не только окружающий мир. Собственная природа Дориана восстала против чрезмерных страданий, готовых поколебать и омрачить ее идеальную безмятежность. Так всегда бывает с утонченными и чуткими натурами. Сильные страсти, если их не укротить, сокрушают такого человека. Они либо убивают его, либо умирают сами. Несерьезные беды и неглубокая любовь живут долго, тогда как великое горе и великая любовь погибают по причине своей огромности. К тому же Дориан убедил себя, что стал жертвой собственного, пораженного ужасом воображения, а потому теперь воспринимал свои страхи с жалостью и изрядной долей презрения.

После завтрака он больше часа гулял с герцогиней в саду, потом проехал через парк и присоединился к тем гостям, что отправились на охоту. Трава была покрыта хрустящим инеем, словно солью. Небо походило на перевернутую чашу из голубого металла. Края тихого, поросшего камышами озера лежали под тонкой корочкой льда.

На углу соснового леса он заметил сэра Джеффри Клустена, брата герцогини, который выбрасывал из ружья две использованные гильзы. Дориан выскочил из экипажа и, приказав конюшему отвести кобылу домой, направился к своему гостю сквозь заросли сухого папоротника и нестриженого кустарника.

– Как сегодня охота, Джеффри? Удалась? – спросил он.

– Не очень, Дориан. Думаю, птицы в основном перелетели на поле. Будем надеяться, что после обеда, когда сменим место, нам повезет больше.

Дориан неторопливо пошел рядом. Холодный, ароматный воздух, коричневато-красные огоньки, мерцающие в лесу, временами хриплые крики загонщиков и следом за ними отрывистые ружейные выстрелы – все это завораживало его и наполняло чувством восхитительной свободы. Его целиком охватило беззаботное счастье, абсолютная, безотчетная радость.

Вдруг ярдах в двадцати от них из-за бугорка, поросшего сухой травой, показались поднятые уши с черными кончиками, и тут же, отталкиваясь длинными лапками и летя далеко вперед, помчался заяц. Он рванул к зарослям ольхи. Сэр Джеффри поднял ружье, но грациозность заячьих прыжков странным образом пленила Дориана.

– Не стреляйте в него, Джеффри! Пусть живет! – неожиданно для самого себя воскликнул он.

– Что за чепуха, Дориан! – рассмеялся его гость, и стоило зайцу прыгнуть в кусты, как раздался выстрел. Они услышали два крика: один, страшный, – крик раненого зайца, и другой, еще более ужасный, – вопль человека в предсмертной агонии.

– Боже правый! Я попал в загонщика! – воскликнул сэр Джеффри. – Какой осел полез прямо под огонь! Прекратите стрелять! – крикнул он что есть силы. – Человек ранен!

Старший егерь подбежал к ним с палкой в руке.

– Где, сэр? Где? – кричал он.

По всей линии стрельба прекратилась.

– Там, – отвечал рассерженный сэр Джеффри и торопливо направился к ольшанику. – Какого дьявола вы не отвели людей от линии огня? Испортили мне сегодняшнюю охоту.

Дориан смотрел, как егерь с сэром Джеффри полезли в заросли, не боясь поцарапаться о тонкие, гнущиеся ветки и раздвигая руками ветви потолще. Через несколько мгновений оба выбрались из ольшаника и вытащили на свет тело. Дориан в ужасе отвернулся. Ему подумалось, что его везде преследует несчастье. Он услышал, как сэр Джеффри спросил, точно ли умер тот человек, и егерь ответил, что да, точно. Лес вдруг как будто ожил: замелькали лица, затопали мириады ног, загудели голоса. Крупный фазан с медно-красной грудкой пролетел среди ветвей над головой Дориана, шумно хлопая крыльями.

Прошло несколько мгновений, которые Дориану в его смятенном состоянии показались бесконечными, мучительными часами. Но вот он почувствовал на своем плече чью-то руку и, вздрогнув, обернулся.

– Дориан, – сказал лорд Генри, – будет лучше объявить всем, что охота на сегодня закончилась. Продолжать было бы как-то неуместно.

– Хорошо бы она прекратилась навсегда, Гарри, – с горечью ответил Дориан. – Любая охота омерзительна и жестока. А тот человек?.. – он не смог договорить.

– Боюсь, что да, – ответил лорд Генри. – Весь заряд попал ему в грудь. Скорее всего, он умер почти мгновенно. Пойдем домой.

Они прошли бок о бок ярдов пятьдесят по направлению к главной аллее и все время молчали. Потом Дориан посмотрел на лорда Генри и сказал с глубоким вздохом:

– Это дурной знак, Гарри, это очень дурной знак.

– Ты о чем? Ах, видимо, о несчастном случае. Но что поделать, мой друг? Парень сам виноват. Зачем он полез под ружья? Нас с тобою это вовсе не касается. Конечно, для Джеффри ситуация сложилась весьма неловкая. Нехорошо дырявить загонщиков. Люди могут подумать, что он всегда палит куда попало. А это не так. Джеффри – очень меткий стрелок. Впрочем, какой смысл об этом говорить?

Дориан покачал головой.

– Это дурной знак, Гарри. Я чувствую, что с кем-то из нас произойдет нечто ужасное. Быть может, со мной, – добавил он, проведя рукой по глазам, как будто желая снять боль.

Его старший товарищ рассмеялся.

– Самое ужасное на свете – это ennui, Дориан. Единственный грех, которому нет прощения. Но нам он, похоже, не грозит, если гости не станут за ужином судачить о случившемся. Надо будет сказать им, что это запретная тема. Что касается предзнаменований, то их вовсе не существует. Судьба не высылает нам герольдов. Она слишком мудра или слишком жестока. Да и что такого может с тобой случиться, Дориан? У тебя есть все, что пожелаешь. И нет на свете такого человека, который с радостью не поменялся бы с тобой местами.

– А я бы поменялся с кем угодно, Гарри. Не смейся. Я говорю правду. Несчастный крестьянин, который только что погиб, гораздо удачливее меня. Самой смерти я не боюсь. Меня ужасает ее приход. Ее чудовищные крылья как будто кружат надо мною в тяжелом, свинцовом воздухе. Господи Боже! Гляди! Разве ты не видишь там, за деревьями, человека? Он следит за мной, поджидает меня!

Лорд Генри посмотрел туда, куда указывала дрожащая рука в перчатке.

– Да, – сказал он с улыбкой. – Я вижу, что тебя ждет садовник. Наверное, он хочет спросить, какими цветами сегодня вечером украсить стол. Что за нелепые волнения, мой милый! Когда мы вернемся в Лондон, тебе непременно надо обратиться к моему врачу.

Дориан выдохнул с облегчением, когда увидел, что к ним и вправду идет садовник. Коснувшись края шляпы, тот неуверенно взглянул на лорда Генри, но затем достал письмо и передал хозяину.

– Ее милость велела дождаться ответа, – негромко сказал он.

Дориан убрал письмо в карман.

– Передайте ее милости, что я сейчас приду, – холодно произнес он.

Садовник развернулся и быстрым шагом ушел по направлению к дому.

– До чего женщины любят совершать опасные поступки! – рассмеялся лорд Генри. – Я, право, обожаю это их качество. Женщина будет флиртовать с кем угодно, лишь бы все это заметили.

– А ты, Гарри? До чего ты любишь говорить опасные вещи! Но в данном случае ты ошибаешься. Мне очень нравится герцогиня, но я ее не люблю.

– Зато графиня тебя очень любит, хотя нравишься ты ей значительно меньше. Стало быть, вы отличная пара.

– Твои слова ведут к скандалу, Гарри, а оснований для скандала нет никаких.

– Основанием любого скандала служит наша убежденность в человеческой безнравственности, – заявил лорд Генри, закуривая папиросу.

– Ради хорошей эпиграммы, Гарри, ты готов принести в жертву кого угодно.

– Люди восходят на сей алтарь исключительно по собственному желанию, – был ответ.

– Если бы я смог кого-нибудь полюбить! – воскликнул Дориан Грей с нотками глубокого чувства в голосе. – Но, похоже, я утратил способность испытывать страсть и забыл, что такое желание. Я слишком занят собой. Собственная личность стала мне обузой. Я хочу убежать, спрятаться, забыться. Да и вообще, глупо было приезжать сюда. Пожалуй, надо телеграфировать Харви, чтобы мне подготовили яхту. На яхте я в безопасности.

– Но чего ты опасаешься, Дориан? Должно быть, у тебя возникли неприятности. Почему ты не хочешь со мной поделиться? Ты ведь знаешь: я всегда рад помочь.

– Не могу, Гарри, – грустно ответил Дориан. – К тому же я полагаю, что все это – мои фантазии. Расстроился из-за этого несчастного происшествия. И у меня жуткое предчувствие, что меня самого ждет нечто подобное.

– Какая чушь!

– Хорошо, если так. Но ничего не могу с собой поделать. Ах, вот и герцогиня! Она похожа на Артемиду в платье от лондонского портного. Как видите, герцогиня, мы вернулись.

– Я все знаю, мистер Грей, – ответила она. – Бедняга Джеффри страшно расстроен. Вы, кажется, просили его не стрелять в того зайца. Ну не странно ли!

– Да, очень странно. Не знаю, что заставило меня это сказать. Какая-то прихоть, наверное. Он показался мне таким очаровательным зверьком. Но мне жаль, что вам сообщили о загонщике. Жуткая история…

– Неприятная история, – вмешался лорд Генри. – И она не имеет никакой ценности с точки зрения психологии. Вот если бы Джеффри поступил так нарочно, он бы меня чрезвычайно заинтересовал! Хотелось бы мне познакомиться с человеком, совершившим настоящее убийство.

– Какая кошмарная мысль, Гарри! – воскликнула герцогиня. – Правда, мистер Грей? Гарри, мистеру Грею снова нехорошо. Он вот-вот лишится чувств.

Дориан с огромным усилием овладел собой и улыбнулся.

– Ничего страшного, герцогиня, – пробормотал он. – У меня совсем расшатались нервы, только и всего. Боюсь, сегодня утром я слишком много ходил. Что там говорил Гарри? Я не расслышал. Наверное, что-нибудь дурное? Потом вы мне непременно перескажете. А сейчас, пожалуй, будет лучше, если я пойду к себе и прилягу. Надеюсь, вы меня простите.

Они дошли до широкой лестницы, которая вела из оранжереи на террасу. Когда за Дорианом закрылась стеклянная дверь, лорд Генри обернулся и посмотрел на герцогиню своими полусонными глазами.

– Ты очень сильно его любишь? – спросил он.

Герцогиня ответила не сразу. Она стояла и разглядывала окружающий пейзаж.

– Мне и самой хотелось бы знать, – наконец сказала она.

Лорд Генри покачал головой.

– Знание пагубно. Нас притягивает неизвестность. Туман придает всему очарование.

– В тумане нетрудно заблудиться.

– Все пути заканчиваются одним и тем же, дорогая Глэдис.

– И чем, по-твоему?

– Разочарованием.

– Мой жизненный путь начался как раз с него.

– Но ты дебютировала в герцогской короне.

– Я устала от земляничных листьев.

– Однако ты в них обворожительна.

– Только бывая в обществе.

– Тебе их будет не хватать, – посетовал лорд Генри.

– Но я не собираюсь расставаться ни с одним лепестком.

– У Монмута, однако, есть уши.

– Старость бывает глуховата.

– Неужели он никогда тебя не ревновал?

– Увы, нет.

Лорд Генри осмотрелся, словно отыскивая что-то.

– Что ты ищешь? – спросила герцогиня.

– Шишечку с острия твоей рапиры, – ответил он. – Ты ее уронила.

Герцогиня рассмеялась.

– Но я все еще в маске.

– Сквозь нее твои глаза кажутся еще милее, – был ответ.

Она снова рассмеялась. Ее зубы блеснули, как белые семечки внутри алого плода.

Наверху в своей комнате лежал на диване Дориан Грей, и каждая его жилка дрожала от ужаса. Жизнь вдруг стала для него слишком чудовищной ношей. Ему казалось, что страшная смерть несчастного загонщика, застреленного, как дикий зверь, в ольшанике, предвосхищает и его собственную. Он чуть не упал в обморок от слов лорда Генри, случайно сказанных в виде циничной шутки.

В пять часов он позвонил слуге и распорядился укладывать вещи, чтобы ночным экспрессом уехать в Лондон. Конный экипаж должен был ждать его у дверей в восемь тридцать. Он решительно не желал провести еще одну ночь в Сэлби-Роял. Это место отмечено дурным предзнаменованием, среди белого дня там ходит сама смерть, и траву покрывают кровавые пятна.

Потом он написал лорду Генри записку, в которой сообщал, что уезжает в Лондон, чтобы нанести визит его доктору, и попросил заняться гостями в свое отсутствие. Когда он вкладывал записку в конверт, в дверь постучали, и камердинер сообщил, что Дориана хочет видеть старший егерь. Дориан хмуро прикусил губу.

– Пусть войдет, – после некоторого колебания распорядился он.

– Полагаю, вы пришли из-за несчастного случая, приключившегося сегодня утром, Торнтон, – сказал Дориан и взял перо.

– Да, сэр, – ответил егерь.

– Бедняга был женат? У него осталась семья? – устало спросил Дориан. – Если так, я не хочу, чтобы им пришлось нуждаться из-за потери кормильца, и пошлю им любую сумму, которую вы посчитаете приличествующей.

– Мы не знаем, кто этот человек, сэр. Поэтому я взял на себя смелость прийти к вам.

– Не знаете, кто он? – безучастно переспросил Дориан. – Что вы хотите сказать? Разве это не один из ваших загонщиков?

– Нет, сэр. Никогда его раньше не видел. Похож на моряка, сэр.

Перо выпало из пальцев Дориана, и ему почудилось, что его сердце вдруг перестало биться.

– На моряка? – закричал он. – Вы сказали «на моряка»?

– Да, сэр. По виду вроде моряк, татуировки на обеих руках, и вообще…

– При нем что-нибудь нашли? – спросил Дориан, подавшись вперед и глядя на егеря испуганными глазами. – Чтобы можно было узнать его имя.

– Деньги, сэр, но немного. И шестизарядный револьвер. Никакого имени нет. Вид у него приличный, хотя грубоватый. Мы думаем, что он, скорее всего, моряк.

Дориан вскочил. В его голове промелькнула страшная мысль, вселявшая надежду. Он, как безумный, уцепился за нее.

– Где тело? – воскликнул он. – Быстрее! Я должен его увидеть!

– Тело в пустой конюшне на ферме при поместье, сэр. Никто из наших не захотел держать его у себя. Говорят, мертвец приносит несчастье.

– На ферме! Идите сейчас же туда и ждите меня. Скажите конюшему, чтобы привел мне лошадь. Нет, не надо. Я сам пойду на конюшню. Так будет быстрее.

Не прошло и четверти часа, как Дориан Грей уже галопом мчался по длинной аллее. Мимо него призрачной вереницей проносились деревья, странные тени бросались поперек дороги. Один раз, завидев белый столб ворот, кобыла резко свернула в сторону и чуть не сбросила седока. Дориан стеганул ее по шее хлыстом. И лошадь понеслась, точно стрела, рассекая сумеречный воздух. Камни летели из-под копыт.

Наконец он доскакал до фермы. По двору слонялись двое рабочих. Одному из них, спрыгнув с лошади, Дориан бросил поводья. В самой дальней конюшне мерцал свет. Что-то подсказало ему, что тело там. Он поспешил к дверям и взялся за засов.

Тут он на мгновение остановился, понимая, что сейчас сделает открытие, которое либо спасет, либо погубит его жизнь. И, распахнув дверь, вошел.

На груде мешков в дальнем конце конюшни лежало тело человека в рубахе из грубой ткани и в синих штанах. На лицо был положен пестрый платок. Рядом, потрескивая, горела толстая свеча, воткнутая в бутылку.

Дориан Грей содрогнулся. Он понимал, что не сможет своею рукой снять платок, и подозвал к себе одного из работников фермы.

– Снимите это с лица. Я хочу на него посмотреть, – приказал он, ухватившись за косяк, чтобы не упасть.

Когда работник сделал, что велели, Дориан шагнул вперед. С его губ сорвался радостный крик. Человек, застреленный в ольшанике, был Джеймс Вейн.

Несколько минут Дориан стоял и смотрел на мертвеца. На обратном пути его глаза наполнились слезами. Больше ему ничто не угрожало.