Глаза, которые преследовали её с того дня, как она посмела бросить ему вызов.

— Табита, Табита, Табита, — промурлыкал виверианец; голос его был глубоким и гулким, как пустота между звёздами. Он прокатился по лесу, как шёпот надвигающейся смерти, нереальный и неизбежный.

— Похоже, проклятие снято, и теперь ты так жаждешь улизнуть. Интересно, это страх? — Его губы изогнулись, клыкастая улыбка была злобной. — Надеешься выскользнуть на свободу, прежде чем мы придём пировать, тем, что от тебя останется?

Табита вскинула подбородок. Непокорная. Несломленная.

— Я тебя не боюсь.

Виверианец склонил голову набок; веселье мелькнуло в этих бесконечных глазах.

— Ты наложила на нас проклятие, Табита. И сто лет меня удерживали от того, чтобы добраться до тебя. — Его взгляд скользнул по потемневшему лесу; тени вытягивались и извивались, словно живые. Он поднял руки, указывая на незримый мир за пределами. — И посмотри, что стало с нашими маленькими созданиями. Они уничтожают друг друга.

Он снова повернулся к ней, его улыбка была острее грани кинжала.

— Но скажи мне вот что: почему ты позволила девчонке разбить единственное, что защищало тебя? Проклятие было твоим щитом, а ты отдала его.

Табита не дрогнула. Не дрогнет.

— Потому что, если бы Мэл Блэкберн не разрушила проклятие, — сказала она твёрдым голосом, — они бы все погрузились в вечный сон. А я… — Её горло сжалось, но она не запнулась. — Я осталась бы скитаться одна, без Хэдриана. Мы бы не переродились.

Пауза.

Вдох.

— И я знаю, чего ты хочешь от неё.

Что-то вспыхнуло за этими безжалостными глазами.

Затем он прорычал.

— О? Теперь у тебя проснулась совесть, Табита? — Его голос, когда-то бархатный, затвердел, став зазубренным, жестоким. — После всех этих лет — после всей лжи, которой ты кормила собственную дочь?

Руки Табиты сжались в кулаки, но правда уже была произнесена.

— Ты создал Мэл Блэкберн, — прошептала она. — Меня обманом втянули в это.

Виверианец шагнул ближе, так близко, что она могла почувствовать холод смерти, лижущий её кожу.

— Она наша, Табита, — сказал он мягко — слишком мягко. Затишье перед бурей. Его глаза потемнели. — Я найду способ разрушить настоящее проклятие. Она — ключ ко всему.

Дыхание Табиты перехватило.

Пульс загрохотал.

— Если ты разрушишь его, — прошептала она, впервые за столетия чувствуя, как страх сжимает душу, — я никогда не вернусь. Я никогда не перерожусь. Ты никогда больше меня не увидишь.

Виверианец рассмеялся.

Звук, от которого содрогнулись сами деревья.

Он двинулся вспышкой чёрной молнии — слишком быстро, слишком бессмертно, и прежде чем она даже попыталась сбежать, его рука сомкнулась на её горле.

Мир накренился.

Дыхание прервалось.

— Думаю, ты права, — промурлыкал он; голос коснулся её уха, как шёпот смертного приговора. — Пришло время мне забыть тебя.

Он сжал пальцы.

Сильно.

Тошнотворный хруст эхом разнёсся по лесу.

Тело Табиты Вистерии рухнуло, складываясь, как кукла, чьи нити безжалостно перерезали, — безжизненное и брошенное на безмолвную землю.

Виверианец не удостоил её вторым взглядом, перешагивая через труп; его рука лениво прошлась по волосам цвета полуночи.

— А теперь, — задумчиво произнёс он; голос был гладким и смертоносным, как сама ночь, — где наша дочь?

И с этими словами Бог Мёртвых обратил свой взор к виверианскому замку; злая улыбка изогнула его губы, когда он сделал первый шаг вперёд.

КОНЕЦ