— Я отвечу на твои вопросы, если… — Хесса провела пальцами по поверхности воды, наблюдая, как пляшет рябь, — ты залезешь в воду к нам.

Она ждала, смакуя момент, и восхитилась, когда Кейдж двинулся с нарочитой медлительностью, стягивая сапоги, затем рубашку, затем штаны. Мышцы под его кожей перекатывались, словно ожившее произведение искусства. Он был жилистее своего брата Кая, меньше зверя и больше лезвия, но в этом теле таилась чистая, сжатая сила.

Когда он погрузился в парящие воды, Хесса скользнула к нему, прижимаясь вплотную, её руки легко легли ему на плечи.

— Ты так напряжён, принц, — её голос был шёлковой лаской у его уха, пальцы разминали его плоть с привычной лёгкостью. — О чём ты хотел меня спросить?

Держа руки на нём, она могла направлять разговор так, как ей заблагорассудится.

— Почему ты была в комнате служанки-драконийки?

Пальцы Хессы запнулись. Едва заметно, но Кейдж заметил. Эти нечитаемые глаза потемнели: фокус хищника обострился на добыче.

И тогда она сделала то, что умела лучше всего.

Её руки обвились вокруг его шеи, обнажённая кожа скользила по его коже; каждое касание — приглашение, каждый вздох — обещание. Большинство мужчин теряли рассудок от одного лишь намёка на удовольствие. У тела был свой способ разрушать защиту разума, заставлять вопросы ускользать, словно песок на ветру.

— Любопытство, — сказала она легко, проводя губами по изгибу его челюсти. — Мы хотели посмотреть, как выглядят покои служанки-драконийки.

— Можешь перестать притворяться, — голос Кейджа был клинком, прижатым к горлу, — холодным и острым. — Я знаю, как вы с сестрой действуете. Знаю, что при желании ты могла бы перерезать мне глотку меньше чем за несколько секунд.

— За секунду.

— Я знаю, что вы используете соблазнение, чтобы получить желаемое.

Хесса осталась близко, не прерывая игры. Мужчины всегда думали, что они выше этого, пока не оказывалось, что это не так.

— Со мной это не сработает, — предупредил Кейдж.

О. Вызов.

Она прижалась к нему всем телом, позволяя пальцам скользить ниже, всё ниже; её ноги обвили его талию, словно змея, сжимающая добычу в кольцах.

— Ты уверен? — прошептала она, её дыхание обжигало его горло.

Её пальцы дразняще скользнули по его груди, по животу, замирая как раз там, где все мужчины в итоге сдавались. Она обхватила ладонью его член под водой, выслеживая предательскую реакцию, потерю контроля.

— Или ты предпочитаешь мою сестру?

Губы Кейджа дрогнули в едва заметной ухмылке.

— Ни ту, ни другую.

Хесса глянула вниз, отмечая его реакцию или, скорее, её отсутствие. Её глаза блеснули чем-то тёмным и опасным.

— Значит, предпочитаешь что-то более похожее на то, что есть у тебя?

Кейдж наклонился к ней, голос его напоминал рокот далёкого грома:

— Именно так, принцесса.

Чары рассеялись.

Хесса отшатнулась от него, словно обожглась; губы скривились в оскале. Она попятилась в воде, ярость плясала в тлеющих угольках её взгляда.

— Чего ты хочешь, принц? Мы осматривали красоты замка и случайно наткнулись на комнату служанки, — выплюнула она. — Мы хотели взглянуть. Разве это преступление?

— Смотря как посмотреть, — Кейдж откинулся на бортик бассейна, невозмутимый, совершенно равнодушный. — Вы что-нибудь взяли?

Бледные глаза Хессы вспыхнули чем-то нечитаемым, прежде чем она скрыла это за ухмылкой.

— Зачем ты на самом деле здесь, амир?

Тонкие губы Кейджа едва заметно изогнулись при сандхийском слове, означающем «принц». Он ответил не сразу, и одно это заставило нервы Хессы вспыхнуть тревогой. Что-то было не так. Что-то было неправильно. Она глянула в сторону Сахиры, читая то же тихое беспокойство во взгляде сестры.

Они прибыли в Королевство Огня с одной целью — смотреть, слушать, разузнать шёпот о проклятии. Они всегда были наёмницами, чья верность мимолётна, как зыбучие пески, но существовали истории — истории, похороненные глубоко в пустыне, сказки о неоплаченных долгах и неотомщённых духах.

Народ пустыни всегда был народом тихого благоговения, их жизни были сплетены с шёпотом песка и тайнами ветра. Когда-то, давным-давно, они стояли плечом к плечу с ведьмами; их союзы скреплялись не чернилами и пергаментом, а священными клятвами и древними ритуалами. Они танцевали под серебряным сиянием лун-близнецов, и их молитвы возносились, словно дым, к богам, которые их слышали.

Но одной верой сыт не будешь, а верность забытым не сулит выживания. Когда Великая война отбросила свою длинную тень на королевства, народ пустыни столкнулся с выбором — не чести или родства, а необходимости. Золото текло из сокровищниц Королевства Огня и Королевства Света, и так они стали наёмными клинками, воинами, чья преданность измерялась монетой, а не убеждениями.

И всё же война — неверная любовница, и когда отзвенел последний меч, когда королевства закрыли свои границы и прочертили линии на пыли, народ пустыни остался неприкаянным. Богатство, что когда-то поддерживало их, обратилось в ничто, а руки, что когда-то платили им, отвернулись.

Голод и разруха пронеслись по дюнам мстительной бурей. Некогда гордые наёмники стали попрошайками под солнцем, которому когда-то поклонялись. И тогда начались истории — шёпот о старых неоплаченных долгах, о богах, отвративших свои лики в гневе. Многие верили, что их страдания — божественная кара, проклятие, обретшее форму самих песков, которые они когда-то называли священными.

Ибо они предали родичей, выбрали алчность вместо веры, и теперь боги, в свою очередь, предали их.

— Полагаю, у нас одни цели, — Кейдж выдохнул, темно и медленно, наблюдая за ней. — Мы ищем одно и то же.

Хесса нахмурилась, выводя ногтями узоры на поверхности воды.

— Ищем что, амир?

Его ухмылка стала глубже; тёмное веселье зазмеилось в его голосе, когда он перешёл на её родной язык.

— Дагаа, амираа.

(Кинжал, принцесса.)

Он наклонил голову, давая словам впитаться; его следующая фраза стала клинком, прижатым к её горлу.

— Хатаа амир нар.

(Чтобы убить им Принца Огня.)

Глава 43

Я всегда находила любопытным, как большинство королевств верят в одних и тех же богов, но молимся мы им по-разному. Вивериане молятся у своих одиноких деревьев, благословлённых богами. У ведьм есть долгие ритуалы, которые мы проводим в особые даты, чтобы почтить богов, а народ пустыни очень осторожен с едой — они едят мясо только в особые дни, а в остальные раздают его как подношение богам. В некоторые ночи им вообще запрещено пить вино, а некоторые блюда должны быть приготовлены особым образом, чтобы почтить богов перед трапезой. Я всё ещё мало знаю о волверианцах, но намерена узнать больше о Королевстве Льда.

Табита Вистерия

Мэл погрузила пальцы в хрупкую землю, уложив гнилую грушу в ладони, прежде чем поместить её под узловатые корни одинокого дерева. Воздух был густым от тепла умирающего солнца, тишина опускалась на землю, словно саван. Она прислушивалась, пытаясь уловить шёпот богов, хотя бы слабейший намёк на наставление. Но, как всегда, они хранили молчание.

Ей нужен был ответ.

Долг требовал, чтобы она думала прежде всего о королевствах, чтобы ставила судьбу мира выше собственных желаний. И всё же другая часть её — ноющая, отчаянная часть — хотела лишь взять Эша за руку и сбежать. Исчезнуть в безвестности, найти место, где никто не станет их искать, где они могли бы просто существовать в покое, в любви, в тихом утешении друг другом.

Но у богов были иные планы.

Она не могла убить его.

Эта мысль застряла камнем в горле, неоспоримая истина, которую ей пришлось принять. Сколько бы раз она ни пыталась ожесточиться, сколько бы ночей ни провела, убеждая себя, что это единственный выход, ответ оставался прежним. Она не станет, не сможет вонзить кинжал в сердце Эша Ахерона. Вместо этого она встретит проклятие лицом к лицу. Она примет его с распростёртыми объятиями, позволит ему вырезать свой гнев на её костях, позволит забрать всё, если потребуется.

— Пожалуйста, дайте мне найти другой путь, — прошептала она богам.

Шаги нарушили тишину вечера. Мэл обернулась; дыхание перехватило при виде Эша, идущего к ней. На нём была свободная рубашка, ткань едва скрывала раны, всё ещё таившиеся под его золотистой кожей. Он двигался с осторожной точностью, щадя раненый бок, но его улыбка — мягкая и предназначенная только для неё — была такой же неизменной, как всегда.

Она сощурилась от яркого солнца, но ноги сами понесли её вперёд, прежде чем она успела остановиться. Она говорила себе, что не побежит к нему, что будет держать дистанцию, что не позволит себе утонуть в его присутствии. Но она была бессильна против него. Против того, как его золотые глаза сияли расплавленным огнём, против глубокого, рокочущего ритма его голоса, от которого мурашки бежали по спине.

Как жестоко — любить его вот так.

— Тебе не следует быть здесь, — сказала она. — Ты должен лежать в постели и отдыхать.

— Ты з-звучишь жутко похоже на мою с-сестру, — поддразнил он, и на его щеках углубились ямочки, когда он потянулся и игриво дернул её за один из рогов. — Я хотел п-прогуляться. А ты, к-кажется, на-настойчиво избегаешь меня.

Мэл отвела взгляд, боясь того, что он может прочесть на её лице. Конечно, она избегала его. Как она могла этого не делать? С тех пор как он произнес те три слова — слова, разрушившие весь её мир, — она бежала. Ибо как она могла стоять перед ним, зная, что когда-то планировала убить его? Зная, что, хотя она и выбрала не делать этого, она всё ещё несла тяжесть этого предательства, словно клеймо на коже?

Что, если он узнает? Что, если он никогда не простит её?

— Я не избегаю тебя, — пробурчала она; ложь горчила на языке.

— Нет, избегаешь. — Он постучал пальцем по кончику её носа, а затем поцеловал его — невесомо, как пёрышком. — Но я понимаю почему. Я с-смутил тебя своими словами.

— Нет, Эш, дело вовсе не в этом.

Скажи ему. Расскажи ему всё.

Но страх тугим кольцом сжался вокруг горла, душа признание, прежде чем оно успело вырваться. Вместо этого она с осторожной поспешностью притянула его в свои объятия, прижавшись щекой к его груди. Он выдохнул, окутывая её своим теплом, и положил подбородок ей на макушку. Мэл вдыхала его, запоминая его запах, смакуя его, как спасательный круг, потому что боялась, что однажды потеряет его навсегда.

— Ты меня нюхаешь? — В его голосе сквозило веселье.

Мэл лишь кивнула, зарываясь в него глубже.

Он поморщился, и она отстранилась, с тревогой оглядывая его.

— Всё в порядке, Мэл, — заверил он её с мягкой уверенностью. — Ты не сделала мне больно. Ты н-никогда не с-смогла бы причинить мне боль.

Она вздрогнула.

— Не говори так.

Эш нахмурился.

— Почему?

Мэл отвернулась от него; взгляд притянуло одинокое, иссушенное ветрами дерево, стоявшее безмолвным стражем на фоне багрового неба. Её фиолетовые глаза скользили по его узловатым ветвям, тянущимся к небу, словно отчаянные руки, молящие о милосердии. Ветер шелестел в его редкой листве, нашептывая тайны, которые она не могла разобрать, насмехаясь над ней своим жестоким безразличием. Она вскинула подбородок, сузив глаза, глядя на небеса в поисках какого-нибудь знака, какого-нибудь ответа, но нашла лишь бесконечный простор золота и огня, уходящий в небытие.

Боги смотрели.

И она почти слышала, как они смеются.

— Потому что я не знаю, правда ли это.

…

В тенистой нише сада были искусно разложены подушки; мягкое одеяло расстелили под роскошным набором любимых лакомств Алины. Зрелище должно было утешать, даже баловать, но её желудок оставался сжатым от тревоги. Хотя она ничего не ела с утра, мысль о еде вызывала отвращение; на её месте поселилась пустая ноющая боль.

Захиан Нур протянул руку, безмолвно предлагая помощь, когда она опускалась. Она приняла её не из необходимости, а из практических соображений — её туго зашнурованный корсаж и слои вышитых юбок не предназначались для того, чтобы полулежать в такой недостойной манере. Драконийцы строго придерживались правила обедать за столами, и она никогда не понимала пристрастия фениксийцев сидеть на земле. Как, впрочем, и народа пустыни или Фейри, которые, по-видимому, предпочитали то же самое.

— Полагаю, мне придётся привыкнуть к фениксийским платьям, когда я перееду в твоё королевство, — сказала она, с деланной грацией поправляя позу. Усилие было тщетным — косточки корсета безжалостно впивались в тело, перехватывая дыхание.

— Ты можешь носить всё, что тебе угодно, — легко ответил Захиан; его поджарое тело вытянулось на боку, пока он надкусывал медовую грушу.

Алина наблюдала, как дрогнуло его лицо, как красные глаза слегка сузились от приторной сладости. Зрелище было настолько неожиданным, что смех сорвался с её губ прежде, чем она успела его сдержать.

— К этому нужно привыкнуть, — сказала она.

— Я искренне не понимаю, как у драконийцев до сих пор есть зубы, — сухо заметил Захиан, оглядывая ассортимент пропитанной сиропом выпечки и засахаренных фруктов. — Всё такое сладкое.

Несколько слуг держались на почтительном расстоянии; их плетёные опахала мягко покачивались, сражаясь с беспощадным жаром послеполуденного солнца. Алина почти не замечала зноя, привыкшая к неумолимому пеклу своей родины, но беспокоилась за Захиана. Его бронзовая кожа ещё не блестела от пота, выражение лица оставалось спокойным, но она гадала, не страдает ли он молча под тяжестью полуденной жары.

— Ты выглядишь довольно грустной, — сказал Захиан.

Алина напряглась, повернувшись, чтобы сердито взглянуть на него.

— Это довольно грубое замечание.

Захиан усмехнулся, ничуть не смутившись.

— Прости меня. У нас, фениксийцев, есть досадная привычка говорить то, что мы думаем. — Он взял с подноса ещё одну грушу, лениво разглядывая её. — Но я верю, что это правда. Это потому, что уехал Кай Блэкберн?