Кейдж замер.

— Провидица?

— Угу. Я вижу вещи.

— Я знаю, что делает Провидица.

— Просто уточняю, а то показалось, будто ты на миг потерял нить, — она сняла ещё одну книгу. — Когда идём в библиотеку?

— Ты девушка. Женщинам туда нельзя. — Но прежде, чем он успел продолжить, она схватила его за руку и потянула. Кейдж застыл. Его никто не трогал. Никогда.

Это было негласное правило — не озвученное, но понятое всеми.

И вот эта невыносимая, нелепая, крошечная вольверийка просто взяла его за руку, как старого приятеля.

Без страха. Без сомнения.

Рен уловила выражение на его лице и тепло улыбнулась:

— Всё хорошо, — сказала она нежно. — Привыкнешь.

Кейдж выдернул руку, зарычав:

— Сомневаюсь.

И всё же пошёл за ней.

С величайшей неохотой.

Одна мысль о том, что ему придётся слушать её всю дорогу до библиотеки, была мучительной. Она не шла — порхала, лёгкая, быстрая, полная неистощимой энергии. Говорила без умолку — живо, напористо, с тем голосом, в котором искрилась проказа.

Кейдж стиснул челюсть, стараясь не показать раздражения.

— Тебе бы понравился мой брат Брин, — заметила Рен, бросив на него лукавый взгляд.

Кейдж едва глянул в её сторону:

— Почему это?

Спрашивать не следовало.

— Потому что он тоже высокий, мрачный и любит хмуриться.

Лоб Кейджа нахмурился.

— Я не хмурюсь.

Рен рассмеялась — звонко, чуть гнусаво, до боли по ушам.

— О да. Вы точно поладите.

Кейдж шумно выдохнул носом.

Она едва доставала ему до плеч, но держалась так, будто владела каждым помещением, куда входила. Он посмотрел на неё сверху вниз, глаза блеснули сталью.

— И с чего такая уверенность? — протянул он. — Ты это видела в видении?

— Нет, просто чувствую, — Рен улыбнулась, ослепительно, без тени смущения. — Но тебе стоит мне доверять, Кейдж Блэкберн. Я ведь вижу вещи.

Глава 32

Совет держит меня в разъездах — из одного королевства в другое. Порой я месяцами застреваю в чужой земле, занимаясь очередной нелепицей по воле Совета. И всё же не могу отделаться от мысли, что это нарочно — держать меня как можно дальше от Королевства Тьмы. Каким-то образом им известно, что между мной и Хэдрианом случилось нечто. И они не хотят, чтобы это повторилось. Так вот я здесь, застрявшая в Королевстве Льда, смотрю, как снег падает из их серого неба, и думаю, чем занят Хэдриан и вспоминает ли он обо мне так же, как я о нём.

Табита Вистерия

Послеобеденное солнце заливало сады золотым светом: там устраивали пышный пикник. Смех поднимался к открытому окну — жестокий контраст неподвижности в комнатах Алины.

Она стояла перед зеркалом и смотрела на отражение — на девушку в белом и золоте, на девушку, которую не узнаёт. Платье мерцало, как солнечные блики на воде, — мастерское творение, призванное возвестить её помолвку с принцем Захианом. Оно было восхитительно. Оно душило.

По щеке скатилась одинокая слеза, тихая дорожка по гладкой коже, исчезнувшая под кружевом воротника.

За окном жизнь шла своим чередом. Тонула только она. Только она чувствовала, как неизбежность давит на рёбра.

Эш ещё не знал.

А когда узнает…

Она не представляла, как он это примет, но точно нелегко. Всю жизнь они были щитом друг другу; их узы — тихий бунт против мира, даже против родителей. Но впервые Алина усомнилась: сумеет ли Эш спасти её теперь.

Хотя бы платье красивое, горько подумала Алина.

Дверь скрипнула, вошла королева Сира. Острый взгляд скользнул по комнате с привычным холодным неодобрением и остановился на дочери.

— Почему ты не снаружи? Отец вот-вот сделает объявление.

— У меня болит голова, — если изобразить недуг, который так часто запирает мать в её покоях, вдруг королева смилуется.

— И?

— Мне нужно было прилечь на пару минут.

Королева закатила глаза:

— Хватит, Алина. Живо вниз.

Очевидно, план провалился. Ладно. Пора к следующему.

Алина резко обернулась и встретила взгляд матери смелее, чем чувствовала.

— Нет.

— Что-о?

Пульс грохнул в ушах. В животе развернулась волна страха, она не хотела, чтобы это прозвучало так резко, так окончательно. Но было поздно.

— Я сказала — нет.

Королева рассмеялась — звуком без смеха: сухо, презрительно.

— Не будь смешной, дитя. Пойдём. — Её пальцы потянулись схватить Алину за руку, но принцесса отступила на шаг, но достаточно.

Маленькое неповиновение.

И его хватило, чтобы в гладких чертах матери треснула первая трещина настоящего раздражения.

— Я начинаю злиться, Алина.

— Мне всё равно, — Алина медленно вдохнула, заставляя руки перестать дрожать. — Я не желаю выходить за принца Захиана. Я отказываюсь.

Она не собиралась следовать совету Кая так… агрессивно. Но слова сами сорвались, и пути назад не было.

Лицо матери помрачнело; следа притворного терпения не осталось.

— Ты сделаешь то, что лучше для семьи. Поставишь нас превыше себя, эгоистка, — прошипела королева.

— Как ты поступала со своими детьми?

Пощёчина опередила боль.

Резкий, хлещущий звук расколол тишину.

Алина ахнула: воздух вышибло, голова дёрнулась в сторону. От силы удара подогнулись колени. Горячая боль вспыхнула на щеке, и, прежде чем она смогла удержаться, глаза наполнились слезами.

Её били и раньше. Но не так. Не с такой силой. Не с такой окончательностью.

Грудь королевы часто вздымалась, но она быстро взяла себя в руки, пригладила платье, будто ничего не случилось. Повернулась к зеркалу, проверяя, чтобы ни одна золотая прядь не выбилась. Голос, ровный, холодный:

— Дам тебе несколько минут привести себя в порядок. Через пять минут жду тебя в саду, Алина.

И, не бросив больше ни взгляда, вышла. Дверь мягко щёлкнула.

Алина не услышала, как мать ушла. Не услышала шёпота служанки, что прижимала к щеке холодный лоскут. Не почувствовала влажного холода на пылающей коже. Она просто сидела на краю кровати и смотрела в окно, на чистое голубое небо за ним.

Всю жизнь она делала то, что от неё требовали.

Повиновалась.

Следовала правилам.

Сидела молча, пока мужчины говорили поверх неё, и смеялись, стоило ей осмелиться иметь мнение о вещах, «слишком сложных для женщины».

Она была куклой. Красивой, нежной, пустой. Куклой, созданной улыбаться, быть на виду, вызывать зависть. А теперь стала ещё хуже.

Теперь — товаром.

Телом, которое продадут за власть. Её мечты, желания, страхи — ничего не значили.

Она — не человек.

Не принцесса.

Она инструмент.

Инструмент, который отполируют и украсят, будут использовать, пока нужда не пройдёт. А потом? Как всё, что потеряло цену…

Её выбросят.

Алина поднялась, не слушая встревоженных возгласов служанок. Их руки тянулись к ней, голоса торопили, но решение уже принято. Она побежала.

По длинным золочёным коридорам её шаги почти не звучали по отполированному полу. Она чувствовала взгляды, удивлённые, расширенные, шепчущие ей вслед. Принцессы не бегают. Принцессы скользят — грациозные, безупречные, созданные для изящества.

Но Алина не остановилась.

Она двигалась целеустремлённо, хоть и не знала, куда именно. Она искала, гналась за одной мыслью, одним именем, одним человеком, которого нужно было найти.

Когда добралась до двери, грудь судорожно вздымалась.

Она постучала.

Дверь распахнулась. На пороге стоял Кай, заслонив проём; губы скривились в ленивой усмешке, когда он увидел её — раскрасневшуюся, сбившуюся, распущенную.

— Ну-с, принцесса, — сказал он голосом, похожим на секрет. — Не ожидал, что заманить тебя в мою комнату окажется так просто.

— Закрой рот, — она протиснулась мимо, проследила, чтобы никто не заметил, как проскользнула внутрь, и резким жестом велела захлопнуть дверь. — Почему ты не на пикнике?

Кай выгнул бровь:

— А что? Ждала меня? — Насмешка исчезла в тот миг, когда его взгляд зацепился за её щёку. Красный след резал кожу; в глазах Кая свет сменился на опасную тьму. Он потянулся к ней, кончиками пальцев едва коснулся пылающей кожи — удивительно бережно. — Кто это сделал?

— Я пришла не за этим.

— Стражник?

Она моргнула, не сразу поняв:

— Что?

— Хаган, — пояснил он, и в голосе звенела сталь. — Он тронул тебя?

Алина покачала головой:

— Нет. Хаган не касался меня. Это мать. Мы поссорились, и… она ударила.

Из груди Кая вырвалось рычание.

— Остынь, Кай, — сказала она. — Ты не пойдёшь нападать на мою мать, королеву.

— Ещё как пойду. — Его тело сжалось, хищник под кожей рвался на волю; чёрные глаза — буря ярости. Но, медленно выдохнув, он чуть опустил плечи. Буря схлынула — не до конца. — Я не против начать ради тебя ещё одну Великую войну, принцесса.

Алина открыла рот и не нашла слов.

Так ей ещё не говорили. Никогда.

Горло перехватило; зрение потемнело по краям. Как же печально, подумала она, что чужеземный принц за несколько недель проявил больше доброты, чем моё собственное королевство за всю жизнь.

— Не хочу, чтобы ты развязывал войну из-за меня, Кай. — Она отвернулась, пытаясь собраться, и оглядела незнакомое пространство. Она никогда не была в мужских покоях — если не считать Эша, но это не в счёт.

Здесь было темно: шторы стянуты, мир держали на расстоянии. Кровать не убрана, простыни спутаны; на столе — недоеденный поднос.

— У нас есть служанки, знаешь ли.

— Не люблю, когда чужие трогают мои вещи, — бросил он.

Взгляд Алины скользил по комнате. Ничего из этого не твоё, подумала она. В углу поблёскивали чёрные доспехи; у стены прислонены несколько видов оружия. На них взгляд и задержался.

Она шагнула ближе; пальцы чесались коснуться.

— Крюковые мечи, — сказал Кай, обогнав её и сняв их с места. Алина инстинктивно отступила от острых кромок. Кай застыл, внимательно глядя: — Не бойся. Я не дам, чтобы тебя что-то ранило.

Почему-то от этих слов в груди разлилось тепло.

Мечи были огромными, мощными. Всё в них — чёрное: металл, рукояти, изогнутые лезвия с крюком на концах. Величественные.

Они звали её.

Пальцы дрогнули.

— Кай, я хочу попросить тебя об одном, — прошептала она, глядя на оружие.

— О чём угодно.

— Научи меня драться. — Его усмешка дрогнула. Она дала тишине повисеть, позволила ему увидеть правду в её глазах, прежде чем договорить: — Я больше не хочу быть беззащитной. И не хочу зависеть от чужой защиты. Не хочу, чтобы за меня развязывали войны. Я хочу быть той, кто их начинает.

Кай долго молчал.

А потом…

Медленно улыбнулся вновь, но иначе. Не насмешливо. Не язвительно.

С удовольствием.

— Я ждал, когда ты попросишь.

***

Сады превратили в сон наяву. Цветы переливались через каждый каменный путь; краски смешивались — мягкие розовые, густые красные, солнечно-золотые. На выжженной траве разложили пледы; корзины ломились от спелых фруктов и деликатесов — щедро и выверено. Слуги с веерами стояли наготове, отмахивая тепло позднего дня — ровно, отрепетированно.

Обстановка должна была казаться идиллией. Но Эшу было не до утешения.

Он явился в простой рубашке и коричневых брюках — за это мать отчитает: скажет, что неряшлив, лишён лоска. Ему было всё равно. Мысли оставались в другом месте — наполовину в тренировке, наполовину уже в следующем деле. Вскоре он поднимется в небо патрулировать границу, где начинались земли ведьм.

Доходило всё больше донесений — шёпот ведьм на рубежах, атаки на дозоры. Некоторые королевства упорно держались слепой самоуверенности: мол, угрозы нет, врага не видно.

Но Эш знал лучше.

Мать годами сажала страх в голову короля. Возможно, на этот раз она права.

Мысли кружили, а взгляд искал — как всегда — то, чему он не давал имени.

Он увидел Мэл рядом с Захианом Нуром, и в животе свело.

Глупо. По-детски.

Его ничто не связывало с ней — ни права, ни повода для ревности, что жгла нутро медленным жаром. Им едва удавалось говорить, не утопая в тяжёлой тишине. Если она предпочла общество фениксианского принца, какое он имел право чувствовать что-то?

И всё же.

Он пересёк сад быстрыми, решительными шагами, не отвечая на поклоны и приветствия. Остановился у Захиана; взгляд скользнул к каменным стенам, которые те разглядывали.

— Вижу, к нам присоединился дорогой принц, чтобы послушать историю замка, — гладко произнёс Захиан с той самой самодовольной ухмылкой, которую Эш начинал по-настоящему ненавидеть.

Эш буркнул.

— Как я и говорил, — продолжил Захиан, невозмутимо, словно читал лекцию учёным, — замку больше тысячи лет. Местами вы заметите иной оттенок камня и иной стиль — его привезли из моей земли.

Эш закатил глаза.

Фениксианцы обожали хвастать. Каждое слово — сахарная глазурь самомнения; любой подвиг — вершина возможного. Раньше это его не занимало.

Теперь невыносимо.

И он совсем не понимал, как Мэл умудряется стоять и кивать, будто ей и вправду интересно.

Ей что, не скучно?

Стоило Захиану отвернуться и махнуть в сторону далёкой колонны, Мэл метнула на Эша взгляд, показала язык и скосила глаза.

Эш едва не захлебнулся воздухом.

Как только фениксианец снова глянул на них, лицо Мэл стало гладким и спокойным; голова чуть наклонилась, будто она внимает каждой бесполезной детали.

Эш подавил смех. Он никогда не видел её такой, во всяком случае, обращённой к нему. Видел вспышки, как она подтрунивает над братом, но не рядом с кем-то ещё. Опускает ли она стены? Доверяет? Должен ли и он?

Мысли мигнули и рассеялись, воздух изменился, что-то сдвинулось.

На вершине каменной лестницы к главному входу стоял король; рядом королева, и он поднял руку, призывая к тишине.

Эш нахмурился. Его не предупреждали ни о каких заявлениях. Этот пикник должен был быть обычной, непритязательной прогулкой.