Льву Михайловичу Турчинскому

Михаил Струве. Страница книги «Стая» (1916) с авторской правкой

«Умер Михаил Александрович Струве, – писал 27 мая 1948 г. в парижской газете «Русские новости» Георгий Адамович. – “Миша” для всех его знавших, человек, которого всегда было приятно встретить, потому что он всегда был приветлив и благожелателен, даровитый поэт, порывистый, увлекающийся, чуть-чуть “не от мира сего”, чуть-чуть ветреный и рассеянный». До войны стихи и рассказы Михаила Струве публиковались едва ли во всех основных изданиях русского Парижа, после войны, когда он перешел на просоветские позиции, – преимущественно в «Русских новостях». Дмитрий Святополк-Мирский хвалил его как «умного и дисциплинированного поэта» и даже «самого интересного из молодых парижан». Зато Марк Слоним, которого Адамович обозвал «Святополком-Мирским для бедных», ругал: «ущербное, погибное начало резко выступает у несколько тяжелого поэта М. Струве»[37].

Михаил Александрович Струве (1890–1948) считался учеником и «соратником» Гумилева; другие видели в его стихах влияние Блока. Противоречия здесь нет. В середине 1900-х годов Струве входил в кружок молодых поэтов, сложившийся в богатой литературными традициями петербургской Шестой гимназии, где в разное время учились братья Владимир и Василий Гиппиусы, Александр Добролюбов, Сергей Городецкий, профессор-испанист Дмитрий Петров, блоковский друг Владимир Ивойлов, более известный под псевдонимом «Княжнин», артист-декламатор Владимир Чернявский, поэт Михаил Долинов. Стихи большинства из них вошли в сборник «Шестой гимназии ее ученики», выпущенный в 1912 г. к ее пятидесятилетию. Струве там нет, но он посвятил кружку повесть в стихах «Голубая птица», напечатанную в 1922 г. в берлинском журнале «Сполохи»:

К сожалению, я знаю только эти четыре строки, а хотелось бы прочитать целиком.

С Блоком понятно, но при чем здесь Гумилев? Сборник «Шестой гимназии ее ученики» внешне похож на издания Цеха поэтов, перечень которых содержится на его последней странице[38]. Кратчайший путь от гимназии в Цех, видимо, лежал через его «синдика» Городецкого, а также через Василия Гиппиуса, печатавшегося в «Гиперборее». Михаил Александрович познакомился с Гумилевым не в гимназические годы, а весной 1915 г., когда тот был отправлен с фронта в столицу лечиться. Первый сборник стихов Струве «Стая» – тонкая книжка в серой обложке – вышел под маркой «Гиперборея» год спустя. Рецензируя его в «Биржевых ведомостях» 30 сентября 1916 г., Гумилев писал: «Вот стихи хорошей школы. Читая их, забываешь, что М. Струве – поэт молодой и что «Стая» – его первая книга. Уверенность речи, четкость образов и стройность композиции заставляют принимать его стихи без оговорок». Юлий Айхенвальд в «Речи» еще 25 апреля назвал стихи той же книги «сухими и бледными», хотя и отметил, что «немногие из этих немногих отличаются бледностью интересной».

«Сухие и бледные» – пожалуй, самое точное определение стихов «Стаи». На общем фоне поэтических новинок 1916 г. она имела все основания затеряться. По настроению (не берусь выразиться точнее) «Стая» похожа на другой дебют того же года и того же круга – «Облака» Адамовича; видимо, оттуда и знакомство. Впрочем, в лучших ее стихах, точнее строках, можно почувствовать нечто вроде влияния Гумилева периода «Колчана», появившегося в том же году. Круг один, но какие разные темпераменты и стихи. Добавлю, что Михаил Александрович участвовал в таких «знаковых» коллективных сборниках, как «Альманах муз» (1916) и «Тринадцать поэтов» (1917), где совсем случайных людей не было.

В моем экземпляре «Стаи», полученном в 2012 г. в подарок от известнейшего собирателя русской поэзии Льва Михайловича Турчинского, содержится правка рукой автора. В стихотворении 1915 г. «Как все дома вблизи реки широкой…» об «убийцах и грабителях ночных», отправленных после суда в кандалах на каторгу, от руки дописаны заключительные строки (выделено курсивом), замененные в печатном тексте точками:

Той же рукой к ним сделано примечание: «Вычеркнуто военным цензором. М. С».

Кому предназначалась эта запись? Дарственной надписи на книге нет, но на авантитуле написано (как будто другой рукой) «Для отзыва», а на обложке видны проставленный чернилами номер «4569» (видимо, «входящий») и еле читаемый штамп «22 мар<та> 1916». Следовательно, сборник был послан в какую-то редакцию. Судя по карандашным отчеркиваниям на полях, его прочитали. Рецензент? Может, Айхенвальд? Увы, из его отзыва мне были доступны только приведенные выше слова, процитированные в биографической справке о Струве. Надо найти полный текст рецензии, чтобы сопоставить с ним пометы. Тогда у меня будет еще и… если не автограф, то «следы чтения», как выражаются французские букинисты, Айхенвальда.

Останься Струве только автором «Стаи», он был бы безусловно и заслуженно забыт. Лучшие вещи он создал в эмиграции. В 1928 г. Адамович писал по поводу двух его стихотворений в «Современных записках»: «Стихи М. Струве интереснее человечески, чем литературно. Есть какое-то противоречие между глубокой душевной болью, сквозящей в них, и неоклассическим их стилем. Когда боль перевешивает, получается косноязычие, когда перевешивает надуманная стилизованная «ясность», получается нечто олеографически-плоское, но одно с другим не соединяется. Все-таки к этим стихам стоит прислушаться: в них изредка врываются ноты, напоминающие Анненского и отдаленно даже Некрасова, и есть в них иногда «пронзительная унылость», мало радостная, но не легко забываемая».

Знающие манеру и предпочтения Адамовича поймут, что это не ругательный отзыв и что стихи, с его точки зрения, скорее неплохие. В отличие, например, от «совсем ничтожных», о которых он пишет двумя абзацами ниже: «Если бы в них не было столько внешней, вычурной и никчемной ловкости, это не было бы так заметно. <…> Много заслуг у редакторов “Современных записок”, но, увы, заслуги открытия новых талантов им не припишет даже самый благожелательный из друзей их»[39]. О чем это? О стихотворении Арсения Несмелова («имя, кажется, новое в нашей печати») «Шесть», опубликованном в том же номере.

В эмиграции книги стихов Михаил Струве так и не выпустил, хотя неоднократно анонсировал. Теперь такая книга есть: полсотни его стихотворений, включенных Романом Тименчиком и Владимиром Хазаном в антологию «Петербург в поэзии русской эмиграции (первая и вторая волна)», выпущенную в 2006 г. в «большой серии» «Новой библиотеки поэта». Авторы в ней расположены по алфавиту, но думаю, что следующая за Струве подборка Василия Сумбатова не случайно открывается стихотворением «Гиперборей»: «Приют прохожим молодым стихам – счастливых лет счастливая затея».

Петербург Струве – не «гранитный барин», не Фонтанка и Невский, а непарадные улицы Петроградской стороны вроде Зелениной, Пять углов, Пески, Лиговка, а то и вовсе Обводный канал. Населяют его не «Ахматова, Паллада, Саломея», а белошвейки, модистки, писаря, приказчики, студенты – но явно не из числа «белоподкладочников». Банальные, казалось бы, картины обыденной жизни становятся под его пером милыми и притягательными – в силу известных свойств памяти, пространства и времени. В эмиграции тема Петербурга стала для Струве одной из главных (хотя в «Стае» – ни одного «петербургского» стихотворения):