Памяти Вадима Сергеевича Шефнера

Вадим Шефнер. Письмо Василию Молодякову (фрагмент). 6 июня 1995

Прозу Вадима Сергеевича Шефнера (1914/15–2002) я полюбил в том возрасте, когда большинство школьников моего поколения читало только фантастику, соревнуясь, у кого ее больше. Почти одновременно я открыл для себя его стихи.

Петербург долго оставался для меня Ленинградом, потому что именно так назывался город, которым я как-то по-особому проникся летом 1984-го года. В тот приезд, около двух недель, я помногу бродил по городу, впервые по-настоящему открывая его для себя («в то лето мне впервые открылся Петербург», как описал аналогичные ощущения Бенедикт Лившиц), а вечерами читал только что вышедший сборник Шефнера, включавший повести «Сестра печали» (для меня это до сих пор лучшая проза о войне) и «Имя для птицы». Трудно лучше подобрать место и время: мне только что исполнилось шестнадцать лет.

Много раз хотел написать ему, но всегда останавливался. Напишу, что люблю его книги? Так ведь его стихи любили десятки тысяч читателей, а прозу – сотни тысяч, если не миллионы, судя по тиражам книг, никогда не залеживавшихся в магазинах. Было велико желание сходить к нему на Петроградскую, но я каждый раз останавливал себя – зачем? Ради чего буду отнимать у него время? Посмотреть на него, попросить автограф? И для этого беспокоить пожилого, больного человека?.. Вспомнил Валерия Брюсова, который из этих же соображений не «ходил» к Льву Толстому, когда «ходили» все кому не лень. А в начале 1995 г. написал к восьмидесятилетию поэта статью для газеты «Подмосковье» (где в то время печатался), опубликованную 4 февраля. По ряду причин я подписал ее псевдонимом «Юрий Глебов». И послал, уже от своего имени, Вадиму Сергеевичу – вместо письма, поскольку писалась она как письмо. Вот она, слово в слово: памятник эпохи и моей неизбывной любви к поэту.

Вадиму Сергеевичу Шефнеру – восемьдесят! Возраст патриарха. Возраст, до которого в наши дни доживают всё реже и реже. А о творческом долголетии и говорить не приходится – мафусаилов век Вяземского, Федора Глинки, Майкова и даже Ахматовой кажется далеким прошлым. Поэты, увы, умирают не в небесах, а в кипении самых что ни на есть земных, порой низменных страстей – у одних не выдерживают сердца, другие, распростившись с честью и совестью, умирают заживо, как прокаженные.

Вадим Шефнер никогда не искал славы. Автор нескольких десятков стихотворных и прозаических книг, он, кажется, известен не так уж и многим – не найдешь его имени ни на страницах газет, ни в списках членов жюри или кандидатов на какую-нибудь «букмекерскую», то бишь букеровскую премию. А уж представить его на «презентации» какого-нибудь «объекта» и вовсе нельзя. Возраст не тот? Да нет, есть и постарше, чьи подписи – под каждым погромным письмом. Просто Шефнер – совсем другой. Талант и совесть, искусство и Родина для него – понятия неразделимые. Он и сегодня, думаю, любит то же, что любил и за что сражался полвека назад. В сорок втором году написано его «Зеркало», вошедшее во все хрестоматии «военных» стихов с бесподобной концовкой:

Из книги в книгу за этой строфой долгие годы кочевала еще одна, явно неудачная и просто ненужная своим несколько наигранным оптимизмом. В двухтомнике «Избранных произведений» 1975 г. автор, наконец, отбросил ее, закончив стихотворение тем, чем оно и должно кончаться по высшим, неисповедимым законам материи стиха.

Хронологически Шефнер, казалось бы, должен относиться к так называемому «военному» поколению, хотя он успел полностью сложиться как поэт и «полноценно» дебютировать книгой стихов «Светлый берег» (1940) еще до войны. Ровесник Симонова, он не мог равняться с ним славой и почетом, хотя уже первыми стихами ни в чем не уступал знаменитому собрату, а говорить о Симонове-поэте применительно к послевоенным годам всерьез не приходится. Война стала главным рубежом в жизни обоих – их «военные» стихи одновременно и похожи, и непохожи, как и судьбы авторов.

Баловень судьбы, любимец всей страны, Симонов заслужил это – кто бросит в него камень? Его стихи звали в бой и утешали, веселили и поднимали дух. Войну он воспринимал где-то как Денис Давыдов, «поэт-гусар». А Шефнеру было просто не до того. Его стихи военных лет проникнуты безусловным трагизмом, порой граничащим с отчаянием, но никогда не переходящим эту грань. Его книги «Защита» (1943) и «Пригород» (1946) – безусловно, из числа лучшего, написанного о войне. Так о ней мало кто писал. Трудно поверить нам, замороченным пропагандой вчерашнего и сегодняшнего дня, что в «Пригороде» – одном из несомненных шедевров Шефнера – ни слова о Сталине и партии, только одно беглое упоминание о Ленине, никаких здравиц и стихов «политбеседного» типа. Вдобавок эта книга глубоко трагической лирики написана так, как будто не было никакого Маяковского и его бесчисленных подголосков, расшатывавших во всех направлениях бедный русский стих. Вот портрет «врага»:

Так скупо, взвешенно, почти холодно и в то же время страстно не писал никто – ни Симонов, ни Сельвинский, ни Эренбург, не говоря уже об уткиных всех мастей. Это была совсем другая ненависть, как и другой была любовь Шефнера, которому в годы войны думалось не о том, что предписывалось официальной пропагандой и ее трубадурами, в том числе и от поэзии (помните, у Бродского: «Один поэт подготовляет рапорт…»).

«Безымянным бродягой вступаю я в мир безымянный…». «Пригород» вышел в год постановления о журналах «Звезда» и «Ленинград», когда рассыпали уже набранные книги Анны Ахматовой и Арсения Тарковского, Георгия Шенгели (тогда я еще не знал, что две книги Ахматовой были отпечатаны и пошли под нож, а «Панцырь» Шенгели был отвергнут уже в рукописи. – В. М.) и Всеволода Рождественского, тоже писавших о войне, о любви, о смерти «не так». Критика обошла «Пригород» молчанием – можно сказать, что автору повезло. Годом позже таких стихов о войне ему бы просто не простили.

Осмелюсь предположить, что после «Пригорода» поэту пришлось, мягко говоря, несладко. Написать к тридцати годам книгу такого высочайшего (без преувеличения!) уровня и остаться самим собой, не скатиться в самоповторы, а найти новые слова – это уже подвиг. А кроме того, наступили слишком трагические дни, когда именно трагической поэзии было отказано в праве на существование. Почти десять лет Шефнеру как будто не писалось. Были стихи и книги, о которых он сам предпочел забыть: газетная передовица, облеченная в стих à la Кирсанов, – это не для нашего героя. «Взморье» (1955) и «Стихи» (1956) показали, что «первая манера» Шефнера прошла безвозвратно.

«Новый Шефнер» начался «Нежданным днем» (1959) и «Знаками земли» (1961). Безысходно-трагическое мироощущение, несколько даже подчеркнутая «честность с собой» в восприятии жестокого и враждебного мира сменилась мудрой иронией и снисходительностью ко многому и многим – но не всепрощенчеством и не умиротворенностью. Если «ранний» Шефнер действительно мог показаться поэтом «вне времени и вне пространства», то теперь он обильно уснащал свои стихи современными реалиями:

Но вместе со старым поэтом, жившим в те годы в Париже, Юрием Терапиано, он мог бы повторить:

В шестидесятые годы расцветает дарование Шефнера-прозаика, настолько необычное и значительное, что оно требует отдельного обстоятельного разговора. «Имя для птицы» и «Сестра печали», вне всякого сомнения, войдут в число лучших книг о двадцатых годах и о войне. А многие любители фантастики даже и не догадываются, что столь любимый ими автор «Скромного гения» и «Девушки у обрыва» еще и пишет стихи, да притом такие замечательные. Проза Шефнера – не «проза поэта» в привычном понимании этих слов, вынуждающем относиться к ней с оттенком снисхождения. Это – равноправная ипостась его гения, органически связанная с поэзией, но вполне независимая от нее.

«Стихи» (1965), «Своды» (1967), «Запас высоты» (1970) – вехи, как принято говорить, большого пути. Шефнеру грозили многие опасности – впасть в бодряческий тон, прорывающийся в некоторых стихах шестидесятых, или в лирическую банальность, доказывая в задушевных (уж этого не отнимешь!) стихах, что «дважды два – четыре», а Волга впадает сами знаете куда… Шефнер не раз публично признавался в своем неверии в Бога (а попробовал бы он публично признаться в обратном!) и в то же время писал что-то совсем не казенное:

«Северный склон» (1980) и книги избранных стихов «Личная вечность» (1984) и «Годы и миги» (1986) обозначили новые тенденции в поэзии Шефнера, связанные, как это нередко бывает, с возвращением к мыслям и настроениям ранних лет. Это не отказ от прошлых достижений ради позапрошлых и даже не переоценка ценностей – это мудрость, впитывающая в себя всё прожитое и пережитое. Романтики и оптимизма в новых стихах явно поубавилось. Считать ли это достоинством или недостатком? Не знаю. Не берусь ответить. Годы, возраст? Да. Но не старение, не дряхлость, не прохождение своего апогея с долгим догоранием заката! Современники уходили один за другим – многие, не оправдав надежд, не написав ожидавшихся от них стихов.

Шефнер умеет не путать память с ностальгией, не жить вчерашним днем, но прозревать его в сегодняшнем:

Так и Борис Садовской повторял – в полном молчании вокруг него – в конце тридцатых как заклинание: «Верни меня к истокам дней моих…».

Это, так сказать, «третья манера» Шефнера, простирающаяся до наших дней. После собрания сочинений в четырех томах (1991), увы, оборвавшегося на втором томе (тома 3 и 4 вышли в 1995 г. – В. М.), он, кажется, не выпускал новых поэтических книг, хотя подборки стихов каждый год появляются в некоторых журналах, занятых не только «журнальной войной» и даже вспоминающих про поэзию.

В стихотворении «Заказ художнику», написанном полтора десятилетия назад (в 1978 г. – В. М.), сам автор говорит:

Пора писать портрет Шефнера настала. Прежде всего потому, что этот гениальный поэт совершенно не оценен современниками, хотя более чем полвека жизни в литературе – это очень много. Пора сказать, не пользуясь юбилеем как поводом и не боясь красивых слов: Вадим Шефнер – единственный ныне живущий классик русской поэзии, чье место уже определено не только во времени, но и в Вечности – рядом с Блоком и Брюсовым, Ахматовой и Пастернаком, Цветаевой и Тарковским, Заболоцким и Шенгели. Шефнера знают гораздо меньше, но эстрада или экран телевизора, тиражи и «покупательский спрос» – конечно, не показатели. Ушли в забвение Грибачев и Щипачев, только заядлым «шестидесятникам» вспоминаются Слуцкий и Межиров, изо всех сил напоминают о своем существовании новыми эскападами Евтушенко и Вознесенский, и даже кумиры ранней перестройки Парщиков и Жданов куда-то закатились.

А Шефнер пишет. К концу восьмого десятка рука мастера не ослабела. Он по-прежнему верен себе, он «друг своих друзей», он не поступается ничем – он мудр и опытен, но по-прежнему молод. Автору этих строк, совсем еще молодому человеку, часто бывает не по себе в наши окаянные дни. Но хочется жить, дышать, любить (и ненавидеть тоже – ведь не всё достойно любви в этом лучшем из миров), когда вспоминаешь о том, что в одно время с тобой живет, дышит, любит и слагает прекрасные стихи русский поэт Вадим Сергеевич Шефнер. Сними с полки томик в зеленом или сером переплете, книжечку на пожелтевшей бумаге:

Честно говоря, ответа я не ждал. Но Вадим Сергеевич ответил – 6 июня того же года, через несколько дней после дня моего рождения. Лучшего подарка я не мог себе пожелать. И вспомнил слова Гумилева о Блоке: «Представьте себе, что вы разговариваете с живым Лермонтовым».

Дорогой Василий Элинархович!

Получил Ваше письмо и статью обо мне (в газете «Подмосковье»). Тронут Вашим вниманием! Спасибо Вам! И письмо, и статья порадовали меня Вашим добрым и вдумчивым отношением к моей работе. Только иногда, в некоторых строчках, Вы слишком уж добры ко мне – и по доброте душевной возводите меня в слишком высокий ранг поэтический, коего я не заслужил.

Из письма Вашего я понял, что Вы с уважением относитесь к Брюсову – поэту ныне полузабытому (несправедливо). Я ему многим обязан. Об этом я упоминаю в своей автобиографической повести «Бархатный путь», которая напечатана в только что вышедшем № 4 нашего питерского журнала «Звезда».

Не обижайтесь краткостью моего письма и не удивляйтесь моему странному почерку. Я перенес глазную операцию, которая спасла меня от полной слепоты, но вижу я плохо, читаю с помощью лупы, а «натуральный» мой почерк стал таким неудобочитаемым, что я и сам его с трудом разбираю. Поэтому письма пишу эдакими полупечатными буквами. А на машинке письма писать не люблю, – это как-то казенно выглядит.

Всего Вам доброго на многие годы вперед. Да будет так!

С дружеским уважением

Надо ли долго говорить, что значило и значит для меня это пожелание. Письмо я увез с собой в Токио – как талисман. Теперь оно всегда со мной. Добавлю, что за прошедшие двадцать с лишним лет мое отношение к творчеству Вадима Сергеевича не изменилось.

Что касается «третьей манеры», то приведу лишь одно стихотворение – вечно актуальный «Столыпинский вагон» (15 августа 1989); хочется дать ему подзаголовком заглавие другого позднего стихотворения Шефнера – «Совет историку»:

Вадим Шефнер умер 5 января 2002 г., не дожив недели до 87-летия. Через год, под утро мне приснился странный сон.

Сестра Печали – так Вадим Сергеевич назвал повесть о своей первой любви. А в моем сне так звалась сама эта первая любовь. К тому же она была не только его, Шефнера, первой любовью, но и моей собственной. Я обнимал ее, и мы оба плакали навзрыд, в голос. Потом кое-как успокоились, и я начал рисовать на замерзшем стекле, которое выходило на зимний пруд с заснеженной поверхностью. Наяву я никогда не умел рисовать так хорошо. «Вадим тоже любил рисовать на стеклах, – сказала Она. – Теперь он почти слепой, не рисует, да и рисунков уже не видит. Но есть художник, который рисует точь-в-точь как он». И я знаю, что речь идет об иллюстрациях к «Сестре печали».

Я проснулся ровно в семь. За окном холодное и хмурое токийское утро. Сильный ветер, который, наверно, и принес мне этот сон. Я сразу же сел к столу и записал его, вытирая набегавшие слезы.