Военно-политические проблемы занимали первое место в повестке дня советско-американских отношений на всём протяжении холодной войны, о чём можно сделать вывод хотя бы на основе того факта, что из 162 советско-американских межправительственных и межгосударственных соглашений и договорённостей, заключённых в 1951–1991 годах, 62, то есть свыше 1/3, были посвящены контролю над вооружениями.

Сформированный двумя сверхдержавами режим контроля над стратегическими вооружениями был по-своему уникален. Как указывал бывший начальник 4-го ЦНИИ МО РФ, генерал-майор В. З. Дворкин, «достигнутый уровень взаимной транспарентности, закреплённый в Договоре СНВ-1, не имеет аналогов во взаимоотношениях стран-союзниц, не говоря уже о других. <…> В области СНВ Россией и США за десятилетия накоплена и закреплена на практике огромная понятийно-юридическая база, содержащая все детали – от терминов, определений и согласованных заявлений до практически отлаженной системы инспекций»[30].

На рубеже 1980–1990-х годов в американских правящих кругах пришли к твёрдому убеждению, что имевшаяся в то время американская ядерная стратегия больше не соответствует ни международным реалиям, ни национальным интересам Соединённых Штатов. Окончание холодной войны, распад СССР, с одной стороны, открыли перед Соединёнными Штатами беспрецедентные возможности по снижению ядерной угрозы, а с другой – создали новые вызовы стратегической стабильности.

Ведь одним из последствий распада СССР на территории бывших союзных республик, внезапно ставших новыми независимыми государствами, оказалось огромное количество ядерных боезарядов и стратегических носителей. Так, на территории Украины на момент распада Советского Союза имелось 176 межконтинентальных баллистических ракет с разделяющимися головными частями с блоками индивидуального наведения (МБР с РГЧ ИН) и 40 тяжёлых бомбардировщиков, 1500 стратегических боезарядов, что было намного больше, чем у таких объявленных ядерных государств (ОЯГ), как Великобритания, Китай и Франция, вместе взятые. А на территории Казахстана в 1992 году оказалось 104 ракеты РС-20 (SS-18) с 1040 головными частями РГЧ ИН. Нужно было каким-то образом решать и эту проблему[31].

В начале 1990-х годов в Москве также решили, что российские ядерные арсеналы в условиях, сложившихся в мире после окончания холодной войны, невообразимо велики и должны быть сокращены. Что касается унаследованного Россией колоссального советского ядерного потенциала, то последний считался досадным пережитком периода биполярной конфронтации, подлежащим неуклонному сокращению – как по политическим, так и по чисто экономическим причинам. Как отметил в интервью российскому телевидению и газете «Известия» президент Б. Н. Ельцин, в годы холодной войны «сверхдержавность определялась количеством ядерного оружия». «Мы хотим изменить ситуацию так, чтобы всё-таки первичной была жизнь людей. <…> Надо идти не односторонне, а паритетно на глубокое сокращение ядерного оружия. Мы не можем позволить себе, чтобы бедствовали люди из-за ядерных боеголовок», – подчеркнул президент[32].

Руководствуясь этими соображениями, и Вашингтон, и Москва в начале 1990-х годов сохранили доставшиеся по наследству от периода разрядки режимы контроля над стратегическими наступательными и оборонительными вооружениями и, кроме того, выступили на рубеже 1991–1992 годов с целым рядом разоруженческих инициатив. Так, 27 сентября 1991 года президент США Дж. Буш-старший объявил, что Соединённые Штаты готовы в одностороннем порядке ликвидировать или перевести на централизованное складирование на территории США тактические ядерные боезаряды, находящиеся на вооружении американских ВВС, армейской авиации и Корпуса морской пехоты (за исключением ограниченного количества авиационных бомб, размещённых на американских базах в Европе). В качестве ответного шага советское руководство (поддержанное российскими руководителями) приняло в октябре 1991 года аналогичные меры в отношении советского тактического ядерного оружия[33].

И в дальнейшем стороны активно пользовались инструментарием односторонних, но скоординированных и взаимно согласованных мер, направленных на сокращение ядерной угрозы. Так, в своём послании «О положении страны» от 28 января 1992 года Дж. Буш-старший заявил, что Соединённые Штаты предпримут ряд односторонних шагов (таких как прекращение производства и развёртывания ракеты «Миджитмен» и оснащение большого числа американских стратегических бомбардировщиков обычными боезарядами). В этом же выступлении президент США предложил заключить Соглашение СНВ-2 в целях снижения числа боеголовок до примерно 4700 единиц. Глава Белого дома вновь выдвинул свою инициативу о ликвидации наземных стратегических ракет с разделяющимися головными частями, которую государственный секретарь Дж. Бейкер в предварительном порядке обговаривал с министром иностранных дел СССР Э. А. Шеварднадзе ещё весной 1990 года. В случае принятия предложения президента США все МБР с РГЧ ИН были бы уничтожены[34].

На следующий день в «Заявлении о политике России в области ограничения и сокращения вооружений» президент РФ Б. Н. Ельцин сообщил об ответных шагах Кремля. В частности, было сказано о прекращении производства тяжёлых бомбардировщиков Ту-160 и Ту-95МС. Президент России объявил о прекращении производства крылатых ракет воздушного базирования большой дальности существующих типов и сказал о готовности российской стороны на взаимной с США основе отказаться от создания новых типов таких ракет. Россия прекращала производство существующих типов ядерных крылатых ракет морского базирования большой дальности, отказывалась от создания и новых типов таких ракет. Одновременно Россия выразила готовность – на взаимной основе – ликвидировать все имеющиеся ядерные крылатые ракеты морского базирования большой дальности. Была также подтверждена готовность Москвы и впредь осуществлять дальнейшее сокращение атомных подводных лодок с баллистическими ракетами. «На взаимной основе мы готовы вообще отказаться от практики боевого патрулирования с помощью таких подводных лодок», – заявил Б. Н. Ельцин. Наконец, по словам президента Российской Федерации, Россия в течение трёхлетнего периода, вместо семи лет, как это предполагалось согласно Договору о сокращении стратегических наступательных вооружений, уменьшит количество таких вооружений, находящихся на боевом дежурстве. «Если будет взаимопонимание с США, могли бы пойти в этом направлении ещё быстрее», – обещал российский президент, добавив при этом, что он выступает за то, чтобы стратегические наступательные вооружения не были нацелены на соответственно российские и американские объекты. Б. Н. Ельцин объявил о намерении в ближайшее время в ходе переговоров с западными руководителями выдвинуть предложения о новых, глубоких сокращениях стратегических наступательных вооружений – до 2000–2500 стратегических боезарядов у каждой из сторон[35].

Символом нового качества отношений между двумя странами стали и меры доверия в стратегической сфере, предпринятые Москвой и Вашингтоном после окончания холодной войны. Так, в Московской декларации президентов двух стран (январь 1994 года) было сказано, что они «отдадут распоряжение о ненацеливании стратегических ядерных ракет, находящихся под их соответствующим командованием, с тем чтобы не позднее 30 мая 1994 года эти ракеты были ненацелены». «Таким образом, впервые за почти полвека, а фактически – с начала ядерной эры, повседневное управление ядерными силами обеих сторон будет осуществляться исходя из того, что наши страны не являются противника- ми»[36], – отмечалось в Декларации.

Большое значение, с точки зрения повышения предсказуемости ядерной политики двух великих держав, имело Совместное российско-американское заявление о транспарентности и необратимости процесса сокращения ядерного оружия, принятое 10 мая 1995 года в ходе российско-американской встречи в верхах. В соответствии с этим документом стороны брали на себя следующие обязательства:

– расщепляющиеся материалы, извлечённые из ликвидируемого ядерного оружия и являющиеся избыточными с точки зрения потребностей национальной безопасности, не будут использоваться для производства ядерного оружия;

– вновь произведённые расщепляющиеся материалы не будут использоваться в ядерном оружии;

– расщепляющиеся материалы из гражданских ядерных программ или образующиеся в рамках таких программ не будут использоваться для производства ядерного оружия[37].

Эти меры доверия, безусловно, способствовали укреплению двустороннего режима контроля над ядерными вооружениями. Тем не менее, хотя и Москва, и Вашингтон выступали за новые масштабные сокращения своих стратегических вооружений, полного совпадения позиций не наблюдалось. Российская сторона, руководствуясь вполне понятными экономическими соображениями, выступала за гораздо более радикальные сокращения, чем те, с которыми были готовы согласиться американцы. Кроме того, в американских правящих кругах решили, что пришло время не только сократить общее количество стратегических наступательных вооружений, но и коренным образом изменить структуру стратегической триады России, убрав оттуда самый главный её компонент, а именно МБР с РГЧ ИН.

Как видно из заявления президента Б. Н. Ельцина (от 29 января 1992 года), в начале 1992 года Россия не была готова пойти так далеко: в Москве всё ещё надеялись на то, что Содружество Независимых Государств станет чем-то вроде «обновлённого Советского Союза» с едиными вооружёнными силами, в том числе и стратегическими: ведь в ходе алма-атинского саммита СНГ 21 декабря 1991 года Белоруссия, Казахстан, Россия и Украина заключили «Соглашение о совместных мерах в отношении ядерного оружия», подтвердившее намерение сторон совместно вырабатывать «политику по ядерным вопросам»[38]. Тогда же были созданы Объединённые вооружённые силы СНГ. Увы, очень скоро российскому руководству пришлось смириться с неизбежным: распад СССР (и, как следствие, и советского военно-промышленного комплекса) необратим. Между тем многие советские МБР с РГЧ ИН, или же важнейшие их компоненты, производились на территории Украины: так, ракеты РС-20 изначально, а ракеты РС-18 с 1985 года, производились в НПО «Южное» в Днепропетровске; что касается ракет РС-22, то их первые ступени также производились на Украине, на Павлоградском механическом за- воде[39].

Продлевать же до бесконечности ресурс уже развёрнутых на российской территории МБР с РГЧ ИН было невозможно: уже в начале XXI века нужно было решать вопрос о массовом снятии этих ракет с вооружения. Правда, Российская Федерация могла в принципе разработать новую мобильную МБР на базе РС-12М с тремя боеголовками или же создать унифицированную ракету с РГЧ ИН, которая могла бы выполнять функции МБР и БРПЛ – но в начале 1990-х годов не было ни сил, ни средств для быстрого решения этих сложнейших задач[40].

То, что РВСН России оказались вдруг отделены от тех производственных мощностей, где ковался советский ракетно-ядерный щит, государственной границей, было далеко не единственным вызовом стратегической стабильности, возникшим после распада СССР. Проблема советских стратегических ядерных вооружений, оказавшихся на территории Украины, Казахстана и Белоруссии после распада Советского Союза, не могла не тревожить не только американское, но и российское руководство.

На протяжении апреля – мая 1992 года шёл напряжённый диалог между Вашингтоном, Москвой, Минском, Киевом и Алма- Атой по вопросу о судьбах тех стратегических арсеналов, которые новые независимые государства унаследовали от исчезнувшего Советского Союза. При этом элиты новых независимых государств пытались выторговать у США и России и дополнительные гарантии в сфере безопасности, и экономические уступки. В данном вопросе, однако, Кремль и Белый дом были непоколебимы: только Российская Федерация должна, в качестве правопреемника Советского Союза, остаться единственной ядерной державой на постсоветском пространстве[41].

Объединённый американо-российский нажим на Белоруссию, Украину и Казахстан принёс свои плоды – 23 мая 1992 года США, РФ, Белоруссия, Казахстан и Украина подписали Протокол к Договору СНВ-1, в соответствии с которым (ст. 5) Республика Беларусь, Республика Казахстан и Украина должны были присоединиться в возможно кратчайшие сроки к Договору о нераспространении ядерного оружия в качестве государств- участников, не обладающих ядерным оружием. Тогда же лидеры Белоруссии, Казахстана и Украины взяли на себя обязательства ликвидировать все ядерные вооружения, находящиеся на территории их государств, в семилетний период. Это был большой успех: удалось избежать появления трёх новых ядерных государств, что само по себе имело бы труднопредсказуемые последствия для международной стабильности и безопасности[42].

Бесспорным свидетельством нового уровня доверия в российско-американских отношениях стало заключение трёхстороннего российско-американо-украинского соглашения (январь 1994 года) об обмене советских стратегических боезарядов, снимаемых со стратегических вооружений на Украине и транспортируемых в Россию, на российские тепловыделяющие сборки для украинских АЭС (эту сделку профинансировала американская сторона). Данная схема позволила вывести с территории Украины все стратегические боезаряды, оставшиеся там после распада СССР[43].

Сравнительно быстро, в июне 1992 года, Б. Н. Ельцину и Дж. Бушу-старшему удалось договориться между собой об основных параметрах будущего Договора СНВ-2: к 2003 году РФ и США должны сократить суммарное количество боезарядов каждой из сторон до уровня между 3000 и 3500 единицами (как определит для себя каждая из сторон); ликвидируют все МБР с РГЧ ИН; сократят число боезарядов на БРПЛ до уровня, не превышающего 1750 боезарядов (при этом, однако, баллистические ракеты на подводных лодках сохраняли разделяющуюся головную часть индивидуального наведения)[44]. Правда, в дальнейшем, вплоть до января 1993 года, стороны согласовывали его детали. Были проведены встречи между главами российского (А. В. Козырев) и американского (Дж. Бейкер и в дальнейшем Л. Иглбергер) внешнеполитических ведомств в Лондоне, Женеве, Нью-Йорке, Москве и Вашингтоне. С середины декабря 1992 года и вплоть до позднего вечера 1 января 1993 года российская и американская делегации, возглавляемые, соответственно, заместителем министра иностранных дел Г. Э. Мамедовым и заместителем государственного секретаря Ф. Визнером, вели интенсивные переговоры в Женеве, в ходе которых и был окончательно отшлифован текст соглашения[45].

В процессе переговоров наиболее серьёзные уступки была вынуждена сделать российская сторона, согласившись на ликвидацию важнейшего компонента своей стратегической триады – МБР с РГЧ ИН. Кроме того, положения Договора СНВ-2 предусматривали гораздо более существенный «возвратный потенциал» у американцев – в случае выхода из соглашения Вашингтон мог бы дополнительно развернуть на своих стратегических носителях, по подсчётам российских экспертов, от 3900 до 7400 боезарядов – против 1110 боеголовок, которые могла бы развернуть на ракетах РС-18 и РСМ-50 российская сторона[46].

Кремль был вынужден пойти на это, отдавая себе отчёт в том, что в сложившихся условиях не сможет поддерживать свои стратегические силы на уровне, закреплённом в Договоре СНВ-1 (6000 боеголовок), чтобы обеспечить паритет с американцами. В то же время, как указывалось в специальном исследовании российских военных аналитиков, посвящённом Договору СНВ-2, в случае претворения положений Договора в жизнь «теряют своё техническое обеспечение наиболее опасные концепции применения ядерного оружия, прежде всего концепции первого удара. Фактически Договор фиксирует такое соотношение сил, при котором сторона, наносящая первый ядерный удар по объектам стратегических сил противника, затрачивает на их поражение значительно большее число собственных боезарядов, чем способна уничтожить, и при этом оказывается неспособной снизить собственный ущерб от ответного удара до приемлемого уровня»[47].

Впрочем, как вскоре выяснилось, даже предусмотренный в Договоре СНВ-2 уровень в 3000–3500 боезарядов был непомерно велик для Российской Федерации; отсюда – идея о новых переговорах с Вашингтоном об ограничении стратегических вооружений до уровней, которые были бы ниже уровня СНВ-2. Выдвигая это предложение, российская сторона исходила из того, что в ходе российско-американского разоруженческого диалога необходимо решить следующие вопросы: заключение нового договора о сокращении стратегических вооружений, в рамках которого можно было бы отказаться от наиболее серьёзных недостатков Договора СНВ-2; определить основные параметры будущих тактических противоракетных систем, что позволило бы сохранить Договор по ПРО; и, наконец, решить проблему средств передового базирования, что было особенно важно в условиях возможного расширения НАТО на восток. Диалог этот приобрёл особое значение для Кремля после того, как выяснилось, что Договор СНВ-2 не имеет никаких шансов на ратификацию большинством Государственной Думы.

Свой интерес в продолжении диалога с Москвой по стратегическим вооружениям был и у администрации У. Клинтона. В Вашингтоне не могли не ощущать озабоченности из-за того, что Договор СНВ-2 прочно «завис» в российском парламенте – в условиях, когда российская сторона продолжала сохранять громадный военно-стратегический потенциал. Вот почему в новых исторических условиях, уже в постбиполярном мире, стороны были вынуждены не только сохранить режим контроля над стратегическими наступательными вооружениями, но и предпринять шаги, направленные на дальнейшее укрепление этого режима.

В ходе российско-американской встречи в верхах в Хельсинки 20–21 марта 1997 года в формате рабочих групп, созданных по решению У. Клинтона и Б. Н. Ельцина, были обсуждены военно-политические вопросы, представляющие взаимный интерес: о дальнейших сокращениях стратегических вооружений, о противоракетной обороне, о средствах передового базирования. Координировали эту работу заместители глав внешнеполитических ведомств С. Тэлботт и Г. Э. Мамедов. В результате упорного торга сторонам удалось выйти на соглашения, отражавшие баланс интересов сторон[48].

В Совместном заявлении о параметрах будущих сокращений ядерных вооружений было сказано, что после вступления в силу Договора СНВ-2 Россия и Соединённые Штаты незамедлительно приступят к переговорам по соглашению СНВ-3, которое будет предусматривать установление к 31 декабря 2007 года для каждой из сторон пониженных суммарных уровней в 2000–2500 стратегических ядерных боезарядов.

Как говорилось в заявлении, «президенты достигли понимания о том, что предельный срок ликвидации стратегических носителей ядерного оружия по Договору СНВ-2 будет продлён до 31 декабря 2007 года»[49]. Согласие официального Вашингтона с продлением сроков сокращения ядерных вооружений должно было помочь убедить Госдуму РФ ратифицировать Договор, ибо одним из самых серьёзных возражений против Договора было указание на то, что Россия не сможет до указанной в тексте Договора даты, 1 января 2003 года, выйти на определённый Договором уровень – 3500 развёрнутых стратегических боеголовок.

Большое значение имела и содержавшаяся в вышеуказанном Совместном заявлении договорённость о том, что «в контексте переговоров по СНВ-3 их эксперты рассмотрят в качестве отдельных вопросов возможные меры, касающиеся ядерных крылатых ракет морского базирования большой дальности и тактических ядерных средств». Как успех российской дипломатии можно рассматривать то обстоятельство, что впервые официальный Вашингтон высказал принципиальное согласие обсуждать за столом переговоров не только стратегические наступательные вооружения, но и американские средства передового базирования, которые, будучи по своим техническим характеристикам тактическими ядерными вооружениями, являлись для России важнейшим стратегическим фактором, поскольку были способны достичь её территории.

Ведь в период холодной войны американские системы передового базирования были важнейшим элементом стратегии контрсилы, то есть достижения победы в ядерной войне против СССР. Вот почему американская сторона всегда упорно уклонялась от переговоров по тактическому ядерному оружию, в ходе которых неизбежно был бы поднят вопрос и об американских средствах передового базирования. Вашингтон шёл на сокращение своих тактических ядерных вооружений лишь в одностороннем порядке, как это произошло в сентябре 1991 года. В этом смысле трудно переоценить значение принятого в Хельсинки Совместного российско-американского заявления по европейской безопасности, в котором содержалась констатация того, что государства – члены Североатлантического альянса не имеют намерений, планов или причин для развёртывания ядерного оружия на территории новых членов НАТО, то есть вблизи российских границ, а также не предвидят необходимости делать это в будущем[50].

Что касается стратегической обороны, то попытки Москвы в начале 1992 года превратить режим контроля над стратегическими оборонительными вооружениями в своего рода оборонительный союз двух стран ни к чему не привели: совместную систему стратегической обороны создать не удалось. Официальный Вашингтон проигнорировал выдвинутое 29 января 1992 года предложение президента Б. Н. Ельцина «совместно разрабатывать, а затем создать и совместно эксплуатировать глобальную систему защиты вместо СОИ»[51].

Правда, в Совместном российско-американском заявлении от 15 июля 1992 года по глобальной системе защиты мирового сообщества говорилось, в частности, о разработке концепции «глобальной системы защиты в качестве части общей стратегии противодействия распространению баллистических ракет и оружия массового уничтожения». В соответствии с этим заявлением Москва и Вашингтон «согласились изучить на приоритетной основе:

– потенциал для обмена информацией в области раннего предупреждения о пусках баллистических ракет посредством создания центра раннего предупреждения;

– потенциал сотрудничества с участвующими государствами в разработке средств и технологий для обороны от баллистических ракет;

– вопрос о разработке юридической основы для сотрудничества, включая новые договоры и соглашения, и возможные изменения существующих соглашений, необходимые для реализации глобальной системы защиты»[52].

Это заявление, однако, так и осталось на бумаге: деятельность созданных тогда же российско-американских рабочих групп так ни к чему и не привела. Дело было в том, что в 1990-х годах у Москвы и Вашингтона не появилось такого могущественного общего врага, против которого нужно было бы создавать глобальную систему стратегической ПРО, а президент Дж. Буш-старший не чувствовал себя обязанным претворять в жизнь рейгановскую «Стратегическую оборонную инициативу» любой ценой.

После прихода к власти администрации У. Клинтона в глазах официального Вашингтона приоритетность создания систем стратегической ПРО снизилась ещё больше. В ходе неоднократных рабочих встреч С. Тэлботта с Г. Э. Мамедовым в формате учреждённой весной 1993 года Группы стратегической стабильности, имевших место в Москве, Вашингтоне, Нью-Йорке, Риме, Хельсинки, Осло и на Окинаве, стороны так и не договорились о том, каким же образом следует решать эту задачу. Российская сторона настаивала на том, что Договор по ПРО должен быть сохранён в неизменном виде, а российско-американское сотрудничество в сфере противоракетной обороны следует сосредоточить на создании тактических и, в крайнем случае, оперативно-тактических систем.

«Свою позицию русские основывали на худшем сценарии развития событий, в котором Соединённым Штатам отводилась роль ядерного агрессора или, по меньшей мере, ядерного шантажиста, – вспоминал об этих переговорах С. Тэлботт. – По их расчётам, США обладают достаточным наступательным потенциалом, чтобы вывести из строя 90 % российского стратегического арсенала с помощью своих ядерных сил и высокоточных обычных средств уничтожения. Красочную и убедительную демонстрацию таких средств русские наблюдали в Ираке, Югославии и в Афганистане. <…> Уцелевшие же 10 % сил русских – скажем, 100 боеголовок – будут соответствовать мощности НПО, которая собьёт их ещё на подлётах к цели»[53].

В ходе встречи в Хельсинки в марте 1997 года сторонам удалось наметить в общих чертах технические параметры разграничения между тактическими и стратегическими системами ПРО. Как указывалось в принятом тогда Совместном заявлении президентов РФ и США в отношении Договора по противоракетной обороне, элементами для договорённости по высокоскоростным системам нестратегической ПРО являются:

– скорость баллистической ракеты-мишени не будет превышать 5 км/сек;

– дальность полёта баллистической ракеты-мишени не будет превышать 3500 км;

– стороны не будут создавать, испытывать или развёртывать ракеты-перехватчики нестратегической ПРО космического базирования, а также компоненты, основанные на иных физических принципах, способные заменять такие ракеты.

Большое символическое значение имело также то место в Совместном заявлении, в котором, в частности, говорилось: «Как Россия, так и Соединённые Штаты привержены Договору по ПРО, являющемуся краеугольным камнем стратегической стабильности». Были решены и проблемы, связанные с правопреемством Договора после распада СССР[54].

Успех саммита в Хельсинки был бы, разумеется, невозможен, если бы обе стороны не были заинтересованы в сохранении стратегического баланса на более низком уровне при наличии такого нового важного компонента, как тактическая ПРО. «Хельсинкский саммит подтолкнул русских к важному порогу: похоже, они были готовы рассмотреть поправку стратегического уравнения, позволив США добавить оборону против определённых видов угроз, продолжая вычитать наступление, – если только меньший по объёму арсенал, с которым осталась Россия, сможет пробить ту оборону, которую США рано или поздно развернут», – так оценивал позицию Москвы один из активных участников хельсинкского саммита, С. Тэлботт[55].

А вот как оценивал подходы американской стороны накануне Хельсинки Е. М. Примаков, сменивший в январе 1996 года А. В. Козырева на посту министра иностранных дел РФ: Вашингтон «заинтересован в продвижении процесса сокращения ядерных вооружений, иными словами, в проработке, связанной с будущим договором СНВ-3. А главные усилия по противоракетной обороне направлены на создание ПРО, способной <…> надёжно защитить американских солдат в случае региональной операции, подобной “Буре в пустыне”. По первому вопросу наши интересы очевидно стыковались, но оставалась проблема сбалансированности сокращений с учётом сохранения безопасности сторон и стабильности на глобальном уровне в целом. Что касается ПРО, то нам надлежало найти такое решение, которое не вело бы при создании нестратегической ПРО к образованию оружия для “звёздных войн”»[56].

При столь очевидной близости позиций достижение соглашения зависело лишь от дипломатического искусства собравшихся в столице Финляндии членов российской и американской делегаций – и Е. М. Примаков, Г. Э. Мамедов, М. Олбрайт и С. Тэлботт сумели продемонстрировать высокий уровень профессионализма.

Хельсинкские договорённости могли бы, при более благоприятных обстоятельствах, открыть путь для введения в действие Договора СНВ-2 – при одновременном сохранении Договора по ПРО. В соответствии с этими договорённостями 26 сентября 1997 года был подписан протокол к Договору СНВ-2, который предусматривал более продолжительные сроки – вплоть до 31 декабря 2007 года – сокращения их стратегических ядерных арсеналов до уровня в 3000–3500 единиц (в чём была, безусловно, заинтересована прежде всего российская сторона). В тот же день были приняты первое и второе согласованные заявления к Договору по ПРО, в соответствии с которыми РФ и США определяли следующие технические различия между стратегической и нестратегической ПРО:

a) скорость полёта ракеты-перехватчика на любом участке траектории её полёта не превышает 3 км/с;

b) скорость полёта баллистической ракеты-мишени на любом участке траектории её полёта не превышает 5 км/с; и

c) дальность полёта баллистической ракеты-мишени не превышает 3500 км[57].

Однако в 1998–1999 годах и Кремль, и Белый дом столкнулись с такими серьёзными внутриполитическими проблемами, которые не оставили ни Б. Н. Ельцину, ни У. Клинтону необходимых политических ресурсов для «продавливания» хельсинкских договорённостей через свои парламенты: ведь и продление сроков ликвидации ядерных вооружений до 2007 года, и решение проблемы разграничения между стратегической и нестратегической ПРО – всё это требовало одобрения со стороны законодательной ветви власти (причём в американском случае Сенат Конгресса США должен был одобрить поправки и дополнения к Договору по ПРО и к Договору СНВ-2 квалифицированным большинством голосов).

Между тем большинство в обеих палатах американского Конгресса принадлежало в то время политическим противникам У Клинтона – республиканцам. К концу 1990-х годов внешняя политика администрации в целом и её политика на российском направлении в частности стали объектом жёсткой критики на Капитолийском холме. С точки зрения многих консервативно настроенных представителей «Великой старой партии», Договор по ПРО выглядел как реликт холодной войны, мешающий Соединённым Штатам дать должный ответ новым вызовам и угрозам, в том числе и ракетной угрозе со стороны так называемых «государств-изгоев» (rogue states). В марте 1999 года Сенат абсолютным большинством голосов (97 «за», 3 «против») одобрил законопроект, который предписывал создание национальной противоракетной обороны США, и в августе того же года, столкнувшись с реальной угрозой преодоления Конгрессом президентского вето, У. Клинтон был вынужден подписать проект этого закона.

Намерения американской стороны развернуть национальную систему ПРО вызвали резкую негативную реакцию Москвы, где полагали, что реализация подобных замыслов может дестабилизировать стратегическую ситуацию. Особенно болезненно относились в России к намерениям американской стороны пересмотреть Договор по ПРО: ведь тем самым демонтировался бы режим контроля над стратегическими оборонительными вооружениями, что могло бы иметь непредсказуемые последствия и для других российско-американских договорённостей о ядерном сдерживании, которые принимались на протяжении многих десятков лет.

Тем не менее в Москве решили проявить гибкость в деле взаимодействия с Вашингтоном в области противоракетной обороны. Так, в интервью американской телекомпании «Эн-би-си» (NBC) 1 июня 2000 года президент РФ В. В. Путин сказал о возможности создания совместной российско-американской системы ПРО, предназначенной для отражения тех угроз, которые направлены против США, России и их европейских союзников, – при сохранении Договора по ПРО.

Эта взаимная заинтересованность в сотрудничестве в области нестратегической ПРО была закреплена в целом ряде договорённостей, заключённых в ходе российско-американских встреч в верхах в 2000 году. Так, «Меморандум о договорённости между РФ и США о создании совместного центра обмена данными от систем раннего предупреждения и уведомлениями о пусках ракет» от 4 июня 2000 года предусматривает создание российско-американского Центра обмена данными (ЦОД), который призван не только обеспечивать обмен информацией о пусках баллистических ракет и космических ракет-носителей, но и в перспективе создать условия для подготовки и обслуживания 41 единой базы данных по многостороннему режиму обмена уведомлениями о пусках ракет[58].

В свою очередь, «Американо-российская инициатива по сотрудничеству в обеспечении стратегической стабильности» от 6 сентября 2000 года предусматривала взаимодействие сторон в области тактической ПРО, в том числе совместные учения, совместное использование систем тактической ПРО и «совместную разработку концепций возможного сотрудничества в нестратегических системах ПРО»[59].

Платформа для диалога между Белым домом и Кремлём по данному вопросу имелась: в общих интересах было канализировать возросший интерес американского истеблишмента к противоракетной проблематике в нечто такое, что позволило бы сохранить Договор по ПРО – пусть и в изменённом виде. Особый интерес к сохранению Договора проявляла российская сторона. К концу 1990-х годов, столкнувшись с многочисленными проблемами в попытках реформировать экономику и вооружённые силы, российская элита всё больше склонялась к тому, что российский ядерный (в том числе и стратегический) арсенал – это единственная гарантия обеспечения национальной безопасности страны и поддержания её статуса великой державы.

Российская элита была вынуждена избавиться и от завышенных ожиданий о наступлении «конца истории» после краха биполярного мира. Действительно, радикальное сокращение стратегических боеголовок (в 2 раза по сравнению с максимальным уровнем конца 1980-х – начала 1990-х годов), дополненное к тому же ликвидацией советских и американских ракет средней и меньшей дальности, а также размещением большей части тактического ядерного оружия в местах централизованного хранения и частичной ликвидацией тактических боеголовок, не привели к прекращению конфликтов и гонки вооружений.

В условиях, когда радикальное сокращение стратегических наступательных вооружений (СНВ) сопровождалось столь же быстрым количественным ростом и качественным совершенствованием высокоточного обычного оружия (ВТО), в том числе и большой дальности, стратегическое равновесие между Москвой и Вашингтоном, как оно сложилось ещё в годы холодной войны, неизбежно должно было подвергнуться эрозии. При этом – что вызывало особенное беспокойство у российской элиты – в силу несопоставимости экономических потенциалов России и США в 1990-х годах высокоточным оружием (а также другими новейшими системами) оснащались преимущественно американские вооружённые силы, в то время как в Российской Федерации ВТО существовало лишь в единичных опытных экземплярах[60].

Итак, к концу 1990-х годов ситуация в стратегической ядерной сфере российско-американских отношений выглядела парадоксально: через 12 лет после окончания холодной войны и распада СССР Россия и Америка, несмотря на прекращение идеологической конфронтации между ними и значительный прогресс российско-американских отношений в различных областях, продолжали смотреть друг на друга через перекрестье ядерного прицела. Как писал крупнейший российский эксперт по стратегической стабильности А. Г. Арбатов, «“партнёрство” – весьма аморфное определение российско-американских отношений и означает лишь одно: мы уже не заклятые враги, но ещё далеко не союзники, если вообще когда-либо ими станем. Как и всякая переходная фаза какого-то явления, наше “партнёрство” изобилует противоречиями. С одной стороны, мы более или менее удачно сотрудничаем в ряде важных сфер безопасности, начиная от борьбы с международным терроризмом и распространением ОМУ и кончая совместными экспериментами по созданию систем ПРО с НАТО и США. Мы принимаем американскую помощь по программе Нанна-Лугара и другим проектам в ликвидации ядерных вооружений и носителей, химического оружия, утилизации атомных подводных лодок, транспортировке и складском хранении ядерных боеприпасов и материалов. <…> Но, с другой стороны, наши отношения в области наступательных стратегических вооружений по-прежнему основываются на принципе взаимного ядерного сдерживания, поскольку ничего взамен за полтора десятилетия после окончания холодной войны так и не было придумано. <…> Как раз в этой связи вызывает серьёзное беспокойство прогнозируемый рост уязвимости российских СЯС (стратегических ядерных сил. – В.Б.). И не потому это плохо, что США спят и видят, как на нас напасть при первом удобном случае. А потому, что у них есть огромный ядерный потенциал глобальной досягаемости и что они не являются нашими полновесными союзниками, а следовательно – Россия не может в таких условиях полагаться только на заверения США в благих намерениях, как они никогда не положились бы на наши»[61].

Таким образом, после окончания холодной войны двусторонний режим контроля над стратегическими наступательными вооружениями был в целом сохранён (хотя и в видоизменённом формате); что же касается режима контроля над стратегическими оборонительными вооружениями, то последний на протяжении 1990-х годов столкнулся с серьёзными проблемами после того, как администрация У. Клинтона заявила о намерении развивать нестратегические системы ПРО, некоторые из которых по своим параметрам были способны выполнять и стратегические функции, и, особенно, после принятия американским Конгрессом в августе 1999 года закона о НПРО. Серьёзно ослаблен был и режим контроля над ядерными испытаниями после отказа Конгресса США ратифицировать ДВЗЯИ. Вместе с тем в первой половине 1990-х годов началось формирование новых двусторонних режимов в военно-стратегической сфере российско-американских отношений: режим сотрудничества в деле обеспечения безопасности, демонтажа и хранения снимаемых с вооружения ядерных боеприпасов, а также утилизации высокообогащённых ядерных материалов.