Хантер И пялился в потолок, прислушиваясь к шепоту родителей за стеной. Они препирались в своей спальне, не то на мандарине, не то на тайваньском диалекте – слишком быстро и тихо, чтобы он мог разобрать, на каком именно. Обычно родители говорили по-английски – за исключением случаев, когда требовалось что-то скрыть от сыновей.

Вообще, мать с отцом странно относились к языкам. Помнится, в детстве он почти всегда говорил на мандарине. Они отказывались учить его тайваньскому, утверждая, что это уродливый язык. Потом они переехали на другой конец страны, в Фэйрбридж, и внезапно правила изменились: отныне дома предполагалось говорить только по-английски, чтобы вжиться в новую идентичность, которая поможет им скрываться.

Если подумать, нечестно было пилить Хантера за то, что он не особенно хорошо учился в китайской школе, не имея даже возможности практиковаться дома. С другой стороны, он никогда не мог понять, чтó движет родителями.

Они замолчали, и теперь Хантер слышал лишь мерное сопение Коди.

Тут-то, в тишине, на него и накатило.

В эти дни тошнотворный ужас, сковывавший изнутри, приходил все чаще. Такой, что хотелось стучать зубами. Хантер не знал, как назвать то, что высасывало его досуха, заставляло думать о конце времен. Голова начинала болеть, точно кто-то сильнее и сильнее затягивал обруч вокруг его черепа.

Обреченность. Вот как оно называлось. Когда-то он бы лишь посмеялся над этим словом. Теперь же оно казалось таким реальным и пугающим. Он ощущал ее в позднем автобусе, который застрял колесами в земном разломе. Он ощущал ее и тогда, когда свалился в разверзнутую пропасть. И когда они с Луной шли вдоль ручья, когда искажалось пространство и под водой таилась какая-то бездна, страх посетил Хантера с новой силой. Словно бы черный зияющий пролом и породил его.

Он ощущал эту обреченность всем своим нутром. И она была неопровержимой истиной.