Домой Густав возвращался в приподнятом настроении, думая, насколько же непредсказуема жизнь. То забивает жестоко камнями критики, то возносит на первые полосы газет. Он проявил малодушие, и всё же судьба преподнесла ему подарок – величайший дар для любого творца. Возможность увековечить своё имя в истории искусства.
Сегодняшние пробы превзошли все ожидания. Впереди было несколько месяцев упорной работы, но воображение уже рисовало ему громкие аплодисменты, восхищённые отзывы не только зрителей, но и серьёзных критиков. Мир навсегда запомнит его имя.
Он поднимался по ступеням, нащупывая ключи в кармане, и, к своему удивлению, не обнаружил их. Остановившись около двери, Густав ещё раз перепроверил карманы плаща. Телефон и всякая мелочёвка, а ключей нет. Неужели он их оставил на работе? Раньше с ним такого не случалось. «Раньше ты и не был так близок к славе», – ответил голос в голове, и на лице Фишера засияла блаженная улыбка. В этот момент перед ним распахнулась дверь, и он увидел жену.
– Лили. – От неожиданности он замер и лишь впился в неё взглядом.
Она показалась ему ещё красивее, чем когда он видел её в последний раз. Собранные в высокий хвост, струящиеся светлым перламутром волосы открывали тонкие правильные черты лица. На щеках горел румянец, а в глазах – тот же живой блеск, который нельзя было ни с чем спутать. У Лили он появлялся каждый раз, когда Густав занимался новой постановкой. Простое, но яркое, как небо, домашнее платье так шло к её глубоким голубым глазам.
– Мой дорогой, не стой, входи. Неужели ты не рад меня видеть? – Она взяла его за руку, и только тогда он смог сдвинуться с места, всё ещё не в силах сказать хоть что-нибудь.
Фишер знал, что Лили слишком хороша для него. Она была как бабочка – ей любовались все. Но она предпочла сесть именно на его непримечательный, на первый взгляд, цветок. А потом так же легко упорхнула, когда подул штормовой ветер, и вернулась, стоило лишь смениться погоде.
– Я так скучала. И Куно тоже. Куно! Иди же скорее! Папа пришёл!
Из комнаты послышался быстрый топот, и в коридор выбежал Куно.
– Папа!
Сынишка подбежал к нему, и Густав наконец-то ожил, подхватил того на руки и закружил.
Детский смех был настолько заразительным, что и сам Фишер начал смеяться. Из глаз брызнули слёзы, но то были слёзы радости. Он остановился, крепко обнял сына и опустил на пол. Тот схватил его за руку и потянул за собой, но Лили остановила сына и, потрепав по волосам, сказала:
– Милый, не спеши. Дай отцу поесть.
В носу защекотало от аппетитного запаха еды, и Густав почувствовал лёгкое головокружение. В животе заурчало, и только сейчас он понял, что с тех пор, как увлёкся подготовкой пьесы, не находил времени нормально поесть. И даже засомневался в том, что брал в рот хоть что-то съестное. Хотя подобная мысль казалась ему абсурдной.
Через несколько минут, сидя за обеденным столом рядом с семьёй, Густав ощущал себя самым счастливым человеком на свете. Человеком, вернувшимся из долгого странствия домой, где ждали дорогие сердцу люди, царили порядок и полная гармония.
На следующее утро его разбудил яркий солнечный свет, пробивающийся через штору. Потянувшись, мужчина перевернулся на другой бок и напрягся, увидев пустую половину кровати. Неужели это был только сон? В такую правду не хотелось верить, слишком болезненно она отзывалась в душе. Но тут с кухни послышался шум, и Фишер облегчённо вздохнул, поднялся с постели и накинул халат.
Он застал Лили сидящей за столом с маленькой кофейной чашкой в руках. Увидев его, она улыбнулась.
– Доброе утро. Ты что-то сегодня рано поднялся. Я ещё не успела даже сходить в пекарню, но…
– Не суетись. – Присаживаясь, Густав дотронулся до её руки. – Я выпью чашку чая и выйду сегодня пораньше. Хочу прогуляться до театра.
– Хорошо, хорошо, – она поставила кружку на стол и поднялась, – не смею задерживать, герр, – ласково и кокетливо поглядела она на него, и на её щеках появились ямочки.
Лили поставила чайник, вытащила из шкафчика листовой чай и повернулась к мужу.
– Ты слышал, что Хартман Кляйн пропал? Его никто не может найти. Во всех новостях об этом говорят, а ведь у него… – чайник закипел, и она на минуту отвлеклась, чтобы засыпать заварку и залить кипятком, – двое детей. Представляешь, какое это горе для его семьи?
– Да, да слышал, – безразлично отозвался он.
Фишер считал, что чужие проблемы не должны волновать человека, пока они не касаются его напрямую. Вчера Хартман Кляйн не пришёл на пробы, и это была проблема, ведь он возлагал на него большие надежды. Сегодня у него есть идеально подходящий на главную роль актёр, и кто бы мог подумать, что это будет его друг – Адольф Браун, который медленно, но верно закапывал себя в могилу. Потому кандидатура Кляйна больше не интересовала Густава. А то, что тот пропал, а может, просто запил или сбежал с молодой актрисой, – не его проблема.
– Что ты об этом думаешь? – снова обратилась к нему Лили, усаживаясь за стол с кружкой в руках. – Я слышала, ты рассматривал его на главную роль. Ты, наверное, расстроен?
– Нет, – заверил он жену, – я нашёл актёра.
– Кого?
– Адольфа Брауна.
Она нахмурилась, не совсем понимая, о ком идёт речь.
Густав поспешил объяснить:
– Джейк Браун.
– Нет! – Жена сжала кружку и замотала головой. – Густав, ты не можешь снова взять его на главную роль. Ты уже давал ему шанс. Он же законченный наркоман!
– Прошу, не говори так. – Он поморщился, словно уловил в великолепной симфонии фальшивую ноту.
– Но это правда!
– Если бы ты видела, как он играет, то…
– Я видела, – перебила его Лили. – Прошлый спектакль с треском провалился. «Его игра не отличается изысканностью. Он как заведённая игрушка, прыгающая, пока работает механизм. Неумело и посредственно», – закончила она цитировать одного из журналистов и, поднявшись, отошла к окну.
Густав тяжело вздохнул. Пусть эти слова были адресованы Брауну, но задели и его. Бить по ещё не затянувшейся душевной ране нечестно. Но он не винил жену. Только вчера они с Куно вернулись, и он не хотел снова их терять.
– Лили. – Густав встал из-за стола и подошёл к ней, аккуратно приобняв за плечи. Хотел перед уходом сгладить конфликт. – Я хочу, чтобы ты…
– Мама!
Договорить Фишер не успел, так как в кухню вбежал Куно.
– Мы разбудили тебя, милый? – Лили обернулась, и он встретился с её укоризненным взглядом.
– Да, вы ужасно шумные, – серьёзно ответил мальчишка, насупив маленькие брови. В милой пижаме и колпаке пятилетний Куно был похож на звездочёта. – Не даёте мне спать.
Обстановка сразу разрядилась. Лили заулыбалась, глядя на сына, а Густав – глядя на неё.
– Ну, раз ты встал – марш умываться и чистить зубы.
В следующие пятнадцать минут, пока Густав пил чай и собирался, Лили одним глотком допила остывший кофе и приготовила завтрак сыну. Они больше не поднимали тем, связанных с постановкой. Оба сделали вид, будто сегодняшним утром ничего не произошло. Однако неприятный осадок остался. И даже пожелание хорошего дня перед уходом несильно воодушевило Фишера.
Погода на улице была отличная: стоял конец апреля, и солнце ласкало город своим теплом. Аромат цветущих деревьев разносился по Берлину, птичьи трели сливались в головокружительную симфонию, весь мир пьянил весенней свежестью. Но ничего этого Густав не замечал, погружённый в собственные мысли, нависшие над ним грозовыми тучами. И вдруг почувствовал толчок в бок. Это произошло настолько неожиданно, что он едва устоял на ногах, чего нельзя было сказать о той, что в него врезалась. Девушка сидела в какой-то неестественной позе, опираясь на одну руку, в другой Густав заметил длинную кисть для рисования. Голова её была опущена, светло-русые волосы свисали, закрывая лицо. А плечи дрожали, словно она беззвучно плакала.
– Вы в порядке? – спросил Густав, присаживаясь рядом на корточки. Ответом ему было молчание.
Он попытался её поднять, но девушка резко оттолкнула его и отползла назад, выставив дрожащую руку с кистью вперёд.
– Не… не… не т-т-трогайте меня, не подходите! – В её серых, полных ужаса глазах Фишер увидел собственное отражение.
Мертвенно-бледное лицо девушки с глубокими тенями под глазами обезображивали синюшные проступающие вены на висках.
– Я лишь хочу помочь, – попытался успокоить её Густав, озираясь по сторонам. Незнакомка вовсе его не пугала, несмотря на свой вид. Фишера больше беспокоило, что редкие прохожие сочтут, будто он домогается девушки. И тогда быть беде. А он не мог рисковать, тем более сейчас. Но никто даже не смотрел в их сторону.
– Вы, в-в-вы не поможете м-м-мне… – На кончике кисточки Густав заметил муху. Она быстро перебирала лапками. Девушка не сводила взгляда с Фишера, её рука тряслась. И вдруг она плавно взмахнула в сторону кистью, словно сделала невидимый мазок, и прошептала: – Вам бы себе помочь.
Густав не понял, что она имела в виду, а спросить не успел. Она быстро поднялась на ноги и выскочила прямо на дорогу. Он только охнуть успел, когда автомобиль сбил несчастную. И вот уже её тело лежало неподвижно.
Фишера колотил нервный озноб. В голове пульсировало. Он посмотрел на свои руки, измазанные в крови, и хотел закричать. Только от шока не смог открыть рот. Нервно икнул и присел на бордюр.
Он не знал, сколько минут наблюдал за мёртвым телом посередине дороги. Сколько раз вздрагивал, когда очередная машина наезжала на труп. Не понимал, почему никто не помог девушке, не вызвал скорую помощь. И почему собственное тело и разум отказывались подчиняться ему.
– Густав. – Он перевёл взгляд с дороги и увидел Эмилию, которая присела рядом с ним. – Вы такой бледный. Что случилось?
Он лишь указал на дорогу.
– Я не понимаю вас, – покрутила головой она. – Что там?
– Вы разве не видите? – севшим голосом спросил Фишер.
– А что я должна увидеть?
– Дев… – Он посмотрел на дорогу и ничего там не увидел. – Нет, ничего.
Фишер мог поклясться, что видел всё собственными глазами. Но куда тогда она могла деться за несколько секунд? Не испариться же, в конце концов! А может, он уже сходит с ума? Но с чего бы?
Ночью Фишер долго не мог заснуть, а когда засыпал, тут же просыпался от ощущения стянутости в груди. И так несколько раз за ночь. Он понимал, что это, скорее всего, от пережитого стресса. Хотя для него так и осталось загадкой, что же всё-таки произошло сегодня днём. Фантом, реальность или помутнение рассудка? В последнее Густав верил с трудом.
Он перевернулся на другой бок, но не смог заснуть и поднялся с постели. Лили спала крепким сном. Густав осторожно приоткрыл дверь, чтобы не разбудить её, и вышел из спальни.
Он направлялся на кухню, чтобы выпить чаю с ромашкой – тот всегда спасал его от бессонницы, – когда услышал странные звуки из комнаты сына. Чей-то шёпот, писклявые голоса, шмыганье носа и клацанье зубов сливались в какофонию.
Мужчина бросился к двери и, открыв, замер. У него перехватило дыхание.
Три безобразные, обтянутые серой кожей высокие фигуры склонились над его сыном – маленьким Куно, державшим в руках окровавленный кинжал. Это они издавали те звуки. Существа окружили ребёнка, но не прикасались к нему, лишь таращились одним-единственным на троих глазом. Бледный свет луны проникал через окно, освещая лицо мальчика. И Густав увидел, как его глаза один за другим провалились внутрь, потом нос, прежде румяные милые щёчки впали, а кожа начала скатываться, обнажая кости. То уже было не лицо его сына – череп с пустыми глазницами.
Охваченный невыразимым ужасом, он хотел было закричать, но язык отяжелел, словно на него повесили пудовую гирю. Он попытался закрыть веки, но они не смыкались, как будто кто-то издевался, заставляя смотреть на весь этот ужас. Ему хотелось думать, что это всё дурной сон и нужно лишь проснуться. Но отчего же тогда ему холодно, а сердце колотится громко, будто соборный колокол?
– Густав? – услышал он голос жены, а потом яркий свет ослепил его. – Ты чего не спишь? Сына хочешь разбудить?
– Нет, – прошептал он, опустив ладони, которыми невольно закрыл глаза.
Перед ним стояла Лили. Она скрестила руки на груди, вглядываясь в его лицо. Густав обошёл жену и ничего не увидел. Что бы это ни было, оно закончилось, и он вздохнул с облегчением. Куно спал в своей кровати, крепко прижимая к себе подушку. Лили, недовольно цокнув языком, погасила свет в комнате.
Даже выпив чаю, после которого его всегда отпускало, в спальню Фишер вернулся с пониманием, что этой ночью больше не уснёт.