Находясь на самом дне творческого пути, Густав предавался воспоминаниям. Когда-то у него всё было хорошо: успешная карьера в театре, обожаемая жена, маленький сын, в котором он души не чаял. Но всё это вдруг исчезло, испарилось, словно призрачная дымка, по повелению злого волшебника, который взмахнул палочкой и стёр всё то, что было так дорого Густаву. Хотя виноват был лишь он сам. Тот, кого когда-то называли гением. Но увы. Театр – жестокий мир, он не прощает ошибок.

Последняя постановка Густава на сцене Deutsches Theater[2] оказалась просто ужасной. Ни у одного театрального критика не нашлось для неё даже пары добрых слов. Они все будто сорвались с цепи, употребляя в своих громких рецензиях колкие эпитеты. «Это было худшее, что я видел», «На месте режиссёра этой отвратительной постановки я бы наложил на себя руки», «Густав Фишер опозорил немецкий театр так же, как когда-то Адольф Гитлер своим рождением запятнал репутацию всего народа», – писали они.

Ему сложно было всё это выдержать. Говорят, творческие натуры очень ранимы, но с этим он ещё мог как-то справиться. Даже увольнение из театра ударило по нему не так сильно, как уход жены.

Лили была настоящей красавицей, в отличие от Густава, который никогда не вызывал у женщин особого восторга. Лили обожала театр и полюбила в муже не внешность, а его талант создавать настоящие произведения искусства.

Когда постановка Густава с треском провалилась и шквал критики ударил по нему, жена не смогла с этим смириться. Мысль о том, что она живёт с неудачником, разрывала её на части. Она легко могла провести лучшие годы с уродцем, но жить с посредственностью было выше её сил! Начав сомневаться в гениальности мужа – ведь именно в эту гениальность она и влюбилась, – Лили бросила Густава, забрала ребёнка и вернулась к родителям. Это стало последним ударом для когда-то признанного режиссёра. Он не хотел ждать суда, решающего судьбу их мальчика, ведь тот почти наверняка постановит, что Куно лучше жить с матерью, чем с безработным отцом. Поэтому Густав решил закончить свой путь, как многие творческие личности, которые познали поражение или просто устали от бренного мира, – самоубийством. Режиссёр видел в этом какую-то романтику. Словно он самурай, опозоривший свою честь и своих родных, и собирается совершить харакири. Конечно, было бы красиво вспороть себе брюхо кинжалом кусунгобу, но где в Берлине достать оригинальное японское оружие? Да и вида крови Густав не переносил с самого детства. Потому он решил выбрать другой способ самоубийства. Любимый метод всех писателей.

Густав решил повеситься.

Он нашёл крепкую верёвку, которая была способна выдержать его вес, снял люстру и зацепил удавку за крюк. Принёс из кабинета стул, который в решающий момент сработает как спусковой крючок. Густав хотел написать предсмертную записку, но слова не шли. Видимо, муза окончательно его покинула. С другой стороны, настоящий самурай не пишет письмо перед харакири. Его жест сам по себе красноречив. Разве подобное нуждается в пояснении?

Всё было готово: петля для его шеи, стул для его ног. Можно закончить всё прямо сейчас. Вот Густав Фишер был – и вот его уже не стало. Ему было тридцать шесть. Он достаточно пожил, переступил даже через возраст Христа, а это уже немало. Но зачем спешить? Даже заключённых перед смертной казнью кормят, подают последнюю трапезу, а ведь они совершили по-настоящему ужасные вещи. К примеру, убили много людей. Густав же никого не убивал, лишь разочаровал своей бездарностью. Было ли это хуже убийства? Как если бы зритель сказал: «Ты лучше убей меня, чем разочаруй». Густав не знал, но сильно хотел есть.

Говорят, никакой травяной сок не может помочь против власти смерти[3]. Он пока не знал, насколько правдиво это утверждение, но понял, что перед самоубийством просыпается аппетит. Поэтому Фишер решил сходить в свой любимый и очень дорогой ресторан «Новая жизнь». Там он когда-то сделал предложение Лили и потратил в тот вечер целое состояние. Сейчас ему не нужно было думать о деньгах. Если ты знаешь, что завтра для тебя не наступит, то пересматриваешь приоритеты.

Словно смертник, он отправился на последний ужин.

Такси привезло Густава в «Новую жизнь». Он оставил щедрые чаевые – деньги в могилу всё равно не заберёшь.

В этом месте всегда было людно. Густаву повезло, что нашёлся свободный столик. Хотя разве можно говорить о везении, когда ты хочешь себя убить?

– Вы уже решили, что будете заказывать? – спросил молодой официант с гладко зализанными чёрными волосами.

– Я буду вот это, – указал Густав на самое дорогое блюдо в меню. – И принесите мне ваше самое лучшее вино.

Он никогда не пил, даже в честь премьер, но сейчас всё-таки решил попробовать алкоголь. Хуже уже всё равно не будет.

– Простите… Вы, случайно, не Густав Фишер? – внезапно спросил официант.

– Да, это я, – улыбнулся мужчина. Когда ты театральный режиссёр, тебя очень редко узнают. Ведь ты всегда находишься за кулисами, словно невидимка, дёргающий за ниточки.

– С ума сойти! – Тёмно-синие глаза официанта оживились, лицо просияло. – Вы настоящий гений! Я видел все ваши постановки, и это нечто невероятное! Вы словно заново придумали театр.

– И последнюю постановку вы тоже видели? – с грустью усмехнулся Густав.

– Конечно, она безупречна. – Он не услышал в голосе официанта ни сарказма, ни желания задеть, только едва уловимые нотки гордости. – Думаю, все эти критики просто не поняли, что вы хотели сказать.

– А что я хотел сказать?

– Что даже неидеальное может быть идеальным. Ужасное – прекрасным, а злое – добрым. Вы показали сложность того, что всем нам казалось таким простым. Можно я вас сфотографирую?

– Вы хотите со мной сфотографироваться? – переспросил Густав, которого невероятно тронули слова молодого официанта.

– Нет, я этого недостоин. Я хочу сфотографировать вас одного. Вы позволите?

– Да, пожалуйста.

Он отложил папку с меню на стул, и в его руках появился фотоаппарат, заставивший Густава удивиться. Судя по потёртостям, старинный, относящийся приблизительно к началу прошлого века. Когда пальцы официанта открыли крышку, выпустив чёрную «гармошку», Фишер увидел внизу надпись «Eastman Kodak Company», выведенную золотом по чёрному. Он сел поудобнее, поднял голову повыше и посмотрел в маленький объектив.

Один щелчок, яркая вспышка – и снимок был сделан.

– Спасибо, эта встреча много для меня значит! – заулыбался парень.

– Как я получился?

– Как великий режиссёр. Я скоро принесу ваш заказ.

Официант ушёл, оставив Густава наедине со своими мыслями. Ему хотелось продолжить разговор с молодым человеком, который так воодушевлённо говорил о его творчестве. С тем, кто первым за долгое время смог разгадать то, что он хотел донести до зрителя. Но сейчас ему больше хотелось в туалет, поэтому, покинув стол, он направился в уборную.

Вернувшись на место, Густав обнаружил на своём стуле большую стопку бумаг. Это была какая-то рукопись. Взяв её в руки, он внимательно посмотрел на текст. Пожелтевшие от старости листы, потускневшие буквы – страницы были напечатаны так давно, что это оставило на них отпечаток. Ни названия, ни автора Густав не увидел. Но стоило ему пробежаться глазами по тексту, как стало понятно: перед ним пьеса.

Не отдавая себе в этом отчёта, он стал читать, с каждой строкой погружаясь в повествование всё глубже. Фишер даже не заметил, как к его столику подошла невысокая официантка, и оторвался от рукописи, лишь услышав голос:

– Что будете заказывать?

– Я уже сделал заказ у парня по имени… – Густав осознал, что не знает, как зовут того официанта. Пришлось напрячь память, чтобы вспомнить, что молодой человек был без бейджа.

– Боюсь, вы ошиблись. Этот столик обслуживаю я. Просто повторите ваш заказ, и я всё принесу.

У Густава резко пропал аппетит. Ничего не ответив, он встал из-за стола и покинул ресторан. Сейчас мужчина хотел только одного – дочитать странную пьесу без названия. Он читал её, пока ехал в такси, а потом продолжил уже дома, рядом с верёвкой, на которой собирался повеситься.

Последнюю страницу он перевернул только в полночь. Его трясло от возбуждения, ведь это была лучшая пьеса, которую ему довелось прочитать. Это была мистическая история о любви. Её события разворачивались то ли в шестнадцатом, то ли в семнадцатом веке в Берлине. Молодая и очень красивая Оделия вынуждена работать в доме распутниц. Там она встречает Смерть, спустившуюся в мир живых в образе прекрасного юноши. Между ними вспыхивают чувства, и вскоре она узнаёт, что беременна. Концовка пьесы кажется такой жестокой, что «Ромео и Джульетта» на её фоне выглядит лёгкой мелодрамой. Но финал прекрасен. Поставить такую пьесу в театре означало обессмертить себя. Потомки такое точно не забудут.

«Это будет отличная последняя работа, – подумал Фишер, – после такого можно и в петлю».

Густав всё ещё хотел покончить с собой, но теперь решил это сделать немного позже. Ему хотелось ещё поработать, сказать этому миру своё последнее слово. Но такая пьеса требовала огромных вложений, а он потерял доверие берлинского театра. Его руки уже почти опустились, как внезапно в дверь постучали.

Было уже за полночь, и Густав не ждал никаких гостей. Это могла быть жена, которая внезапно одумалась, но на такое Фишер даже не смел надеяться.

– Кто там? – спросил он, посмотрев в дверной глазок и никого не увидев.

– Герр[4] Фишер, вам не стоит меня бояться, я пришёл помочь. Откройте дверь, и ваша жизнь навсегда изменится, или не открывайте и убейте себя, как и планировали.

Возможно, ему не стоило впускать незнакомца, но сегодня был и без того странный день. Когда планируешь покончить с собой, совсем забываешь о безопасности.

Открыв, Фишер сразу же сделал пару шагов назад. Гость не спеша зашёл. В его руках была трость, а на голове цилиндр, какие уже давно никто не носил. На Густава смотрел низкорослый горбун с уродливым лицом, покрытым множеством шрамов, скрывавшим его истинный возраст. Один глаз отсутствовал, на его месте зияла глубокая чёрная впадина.

– Пусть вас не пугает мой внешний вид, – заговорил незнакомец. – Я не монстр, я Ангел, который спустился с небес. Вы прочитали пьесу и теперь стали её частью, хотели вы этого или нет.

– Кто вы такой? – Густав уже ничего не понимал. Возможно ли, что он всё-таки покончил с собой и сейчас находился в загробном мире?

– Я Ангел, – повторил ужасный незнакомец. – Я помогу вам поставить эту пьесу. У вас, Густав Фишер, будет лучший театр в Берлине, деньги на декорации и труппу. Всё, что вы только пожелаете. Правда, есть два важных условия.

– Какие?

– Главную роль в пьесе должна сыграть Эмилия Ланге.

Густав знал всех толковых театральных актрис Германии, но это имя ему было незнакомо.

– Почему именно она должна сыграть Оделию?

– Потому что ей это предначертано так же, как и вам, Густав, поставить эту пьесу.

– А второе условие?

– Пьеса должна быть поставлена в кратчайшие сроки. Вы согласны? – Горбун протянул руку для пожатия. На той недоставало двух пальцев.

– Да, – стискивая сухую ладонь, кивнул Фишер.

В этот момент ему показалось, что он даёт какую-то клятву. Возможно, так оно и было, но Густав не придал этому значения.

– Это вы автор пьесы? – внезапно спросил он.

– У настоящего искусства нет автора, – пожал перекошенными плечами Ангел. – Однако мне пора. Я скоро с вами свяжусь, нужно будет обговорить мелкие детали. Пока найдите Эмилию Ланге. И напоследок: я в вас верю, герр Фишер, у вас всё получится, и к вам вернётся ваша жена с ребёнком. Но если вдруг что-то пойдёт не так и постановка не состоится, – незнакомец на секунду замолчал, будто хотел убедиться, что Фишер осознаёт всю серьёзность ситуации, – то умрут все, кого вы знаете. Все, кого вы хоть раз встречали на улице и с кем говорили. Все, кого вы любите и кого уже забыли. Ваши друзья, знакомые и просто прохожие, которым не посчастливилось вас встретить, – все они умрут. Но у вас всё получится, Густав, бояться нечего.

Незнакомец ушёл. Фишер остался один. Рядом лежала странная пьеса и висела верёвка с уже завязанной петлёй. В голове крутились разные вопросы: что сегодня произошло? Кто был этот официант? Кто этот Ангел? Что будет дальше? Но вместе с тем он испытывал какое-то невероятное возбуждение и желание скорее приступить к работе.

Густав Фишер не сомневался, что эта пьеса навсегда изменит его жизнь, а возможно, не только его.