Все теснее и теснее сжимали советские войска гарнизон Берлина, окруженный в центре города. К 29 апреля бои велись уже в кварталах, прилегающих к Рейхстагу. Этот район с его массивными многоэтажными зданиями, глубокими подземельями, опоясанный с севера рекой Шпрее, а с юга Ландвер-каналом, был превращен гитлеровцами в сильнейший узел сопротивления. Уличные бои достигли здесь наивысшего напряжения. Первыми к стенам Рейхстага пробились войска генерал-полковника Кузнецова, наступавшие с севера.
В ночь прорыва обороны на Одере я находился среди бойцов полковника Зинченко.
Во время артподготовки все мы повыскакивали из траншей и любовались тем, как рвутся наши снаряды в стане врагов. Все испытывали большую гордость от сознания своей силы. Это был действительно богатырский удар артиллерии. Людей водворить в траншеи было невозможно. Помню, какой-то боец, пробегая мимо меня, крикнул:
— Капитан, наша берет, ура! — и, по-детски подпрыгнув, умчался вперед.
Этого бойца я затем встретил в Рейхстаге. Он вошел туда одним из первых.
В ту апрельскую ночь на Одере мы не предполагали, что нам выпадет великая честь штурмовать Рейхстаг. Но у всех было стремление войти в Берлин первыми. Я не ошибусь, если скажу, что поголовно все бойцы были моими помощниками в работе агитатора политотдела дивизии. У всех находились яркие и простые слова, зовущие вперед, на подвиг. Значение происходящих боев понимали все и сердцем, и разумом.
30 апреля меня вызвал начальник политотдела и приказал находиться в батальоне Неустроева, вместе с ним ворваться в Рейхстаг.
Наступал вечер. Батальон сосредоточился в подвальном этаже большого дома. Из окна был виден Рейхстаг. На пути к Рейхстагу был канал с разрушенным мостом.
Ждали начала атаки. Скоро должна была начаться артподготовка. Неустроев наблюдал в окно за площадью.
Бойцы с волнением ожидали сигнала к атаке. Предстояло по одному выскакивать из подвала через единственное небольшое окно. Среди бойцов было много молодых, недавно освобожденных из немецкой неволи.
Я рассказал им, какие бои полк провел, как много в нем героев, прославившихся в боях за Берлин, посоветовал, как лучше действовать автоматом и гранатой в бою за овладение домами, объяснил, почему важно первым броситься в атаку и ворваться в здание. Помню, бойцы слушали меня с затаенным дыханием, когда я говорил о том, как товарищ Сталин привел нас к победе.
После беседы ко мне подошел боец Быков Николай Степанович и заявил, что хочет первым бежать в атаку. Он попросил, чтоб я записал его фамилию. За ним с такой же просьбой обратились ко мне бойцы Богданов Иван Иванович, Прыгунов Иван Федорович, Руднев Василий Дмитриевич и многие другие.
Артподготовка была короткая, но мощная. Взвилась ракета — сигнал атаки. Бойцы стали выскакивать в окно. Я бежал вместе со старшим лейтенантом Гусевым и капитаном Яруновым.
В Рейхстаг наши роты ворвались с главного подъезда. Одновременно с батальоном Неустроева вошли в здание роты батальона Давыдова из полка Плехадонова. В здании было темно, хоть глаз выколи. Повсюду мы натыкались на мебель, обломки статуй, груды бумаги. Здесь уже шел бой.
Когда перебегали через площадь, я потерял карманный фонарик, и теперь было трудно ориентироваться в темноте.
Скоро в Рейхстаг прибыл командир полка полковник Зинченко. Мы ему рассказали обстановку. Была мысль спуститься с переводчиками в подвал и предложить немцам сдаться. Но оттуда все время стреляли и бросали гранаты.
Впоследствии немцы инсценировали посылку к нам парламентеров, это была их очередная провокация. Немцы все еще надеялись выкурить нас из Рейхстага. Они послали парламентеров, чтобы усыпить нашу бдительность.
Немцы подожгли внутренние помещения Рейхстага. Начался пожар. Гитлеровцы рассчитывали, что мы в панике бросимся бежать. Но этого не произошло. Мне приходилось во время пожара разговаривать с несколькими бойцами. Сколько раз я слышал одно и то же: «Все равно отсюда не уйдем», «Мы подняли красный флаг над Рейхстагом не для того, чтобы бежать отсюда».
Сначала загорелся круглый зал. Пламя пожара охватило роту Ярунова, которая штурмовала в это время подвал. Огонь распространился у нас в тылу. Затем немцы подожгли северную часть здания. Рота Ярунова выбежала наверх. Немцы решили, что мы оставляем Рейхстаг. В действительности дело обстояло так: поднявшись наверх, рота кинулась к запасному входу и обнаружила там немцев. Теперь мы оказались в тылу у немцев. Наши бойцы закидали их гранатами. Немцы побежали вниз. Но здесь их ожидали Сьянов и Греченков. Немцы валились в костер. Огонь был настолько сильный, что никто из них не смог спастись, все заживо сгорели.
Когда в северных комнатах пожар стал затихать, младший сержант Щербина крикнул, что можно пробраться на балкон, проломив стену.
Нашли лестницу, пробили отверстие, поднялись наверх и оказались на балконе. Бой продолжался и на балконе, и у входа в подвал, пока мы не заняли все помещения Рейхстага. Это было уже 1 мая. Нам принесли газеты с праздничным приказом товарища Сталина. Я не могу передать того чувства — сказать «воодушевление» будет недостаточно — которое овладело всеми: и теми, кто читал этот исторический приказ, и кто его слушал с оружием в руках, еще не остывшим от боя, в этом полуразрушенном, дымящемся здании при свете электрических фонариков. Такие моменты остаются в памяти на всю жизнь.
Я увидел этого бойца рано утром на верхних ступеньках главного входа в Рейхстаг. Он выбежал из наполненного дымом и пламенем дома и упал без сознания на каменные плиты.
Сюда частенько летели с верхних этажей горящие бревна, камни и стекло. Я бросился к бойцу, его надо было поскорее унести.
Он лежал лицом к земле. Левой рукой он держался за толстую колонну Рейхстага, а правой что-то сжимал. Я сразу узнал один из шести экземпляров нашей листовки-молнии, которая выпускалась в Рейхстаге с того момента, как сюда ворвался батальон Неустроева.
Успел ли прочитать этот боец нашу листовку? Всего лишь час тому назад я чернильным карандашом выводил на этом листочке крупными буквами: «На Рейхстаге уже реет красное знамя. Немцы поджигают комнаты, они хотят нас выкурить из Рейхстага. Этого никогда не произойдет. Мы все стоим насмерть, защищая честь нашего знамени, честь нашей любимой Родины».
Вся «редакция» находилась в моей полевой сумке. Там хранились чистые бланки и химический карандаш. Только за одни сутки боев мы издали в Рейхстаге 11 номеров по 6 экземпляров. Увеличить тираж я не мог, так как не взял с собой копирки и каждый экземпляр приходилось переписывать от руки. Я забирался обыкновенно в маленькую комнатушку и, устроившись на ящиках, писал. За стеной рвались гранаты. От гари и дыма сильно болели глаза.
Каждый номер листовки посвящался одному герою. Подвиги совершались на наших глазах, и писать о них было просто. Младший сержант Щербина с горсточкой бойцов оказался в Рейхстаге отрезанным от своего батальона. Несмотря на огонь и дым, от которых люди задыхались, он вел самостоятельный бой в течение нескольких часов, пока не выбил немцев из северного прохода главного здания. Об этом сообщалось в специальном выпуске листовки. Связист Ермаков под сильным огнем противника протянул связь из штаба полка в Рейхстаг и первый разговаривал по телефону из Рейхстага. Ему тоже посвятили листовку. Две листовки посвятили водружению знамени. Мы старались не отставать от событий. Кантария и Егоров только поднялись на крышу Рейхстага, а листовка уже сообщала об этом подвиге.
В самом центре Берлина основное русло реки Шпрее и ее левый рукав образуют остров.
Здесь, в районе Люстгартена, вел бои полк, в который я был направлен начальником политотдела полковником Глуховым для выполнения боевого задания.
На пути наших наступающих частей — дворец Вильгельма, собор, военный музей, министерство финансов.
В этих местах немцы сопротивлялись с упорством смертников. Они прятались в грязных тоннелях метро, пробирались в тыл наших подразделений, минировали и взрывали пути подхода.
Люстгартен пылал.
Мне и еще двум офицерам — майору Чеканову и капитану Антипину — предстояло пробраться на самый остров. Попытка перебежать по мосту, ведущему в Люстгартен с Кепеникерштрассе, не удалась.
К счастью, левее моста оказалась длинная старая баржа. Она протянулась наискось через реку и уткнулась кормой и носом в серые каменные стенки набережных. Баржа была вне поля зрения снайперов, но немецкие минометы накрывали ее своим огнем, и следы разрывов крупных мин были отчетливо видны.
— Давно ли был налет? — осведомился я у бойца, прибежавшего с того берега.
— Только что, — ответил он.
«Значит, идем», — решили мы и установили между собой очередность перебежки.
Путь из укрытия через набережную на баржу и по ней на противоположный берег был проделан стремительно. Последним переправился боец, следовавший с нами.
Осмотревшись, мы отправились дальше.
Когда мы подходили к Фишерштрассе и намеревались пересечь ее, нас остановил какой-то артиллерист, неожиданно вынырнувший из полуразрушенного подвала.
— Товарищ майор, мы вас прикроем. Как только выстрелим, так бегите, — сказал он и тотчас скомандовал: — Николай, дай-ка один фугасный!
Оказывается, Фишерштрассе тоже находилась под огнем немецких снайперов. Выстрелом из пушки артиллеристы заставили их замолчать. С помощью этого прикрытия мы удачно пересекли опасную улицу. Артиллеристы приветливо помахали нам вслед.
Идти дальше по верху было нельзя. Свернув на Петриштрассе. мы спустились в подземелье. Отсюда путь лежал по подвалам зданий, соединенных между собой ходами сообщений.
Миновав десятки лабиринтов, скупо освещаемых ракетами, добрались до командного пункта батальона. Здесь в полумраке командир батальона отдавал очередные распоряжения: «Командиру второй стрелковой роты проникнуть в угловой дом на Брудерштрассе, в третью роту отправить связиста, связь с ротой прервана», «Саперам подорвать вход в метро — немцы проползают к нам в тыл».
В стороне присели отдохнуть санитары с тяжело раненным бойцом.
Нам объяснили, как попасть на командный пункт полка: «Нужно держаться красного провода, он приведет к самому месту».
Мы продолжали двигаться по подземельям. Прошли склад с писчебумажными изделиями, потом подвал, в котором расположилась столовая, потом огромное помещение с разным готовым платьем французского и бельгийского происхождения.
В одном из подвалов жили советские граждане, угнанные в Берлин из оккупированных немцами районов. Одна женщина пыталась перебежать двор и стала жертвой немецкого снайпера. Она тяжело ранена в грудь, и сейчас около нее хлопочут санитар и две женщины.
В противоположном конце этого подвала разместился командный пункт подполковника Заверюха — цель нашего путешествия.
С поверхности сюда доносился глухой шум продолжающегося боя. Иногда отчетливо слышались одиночные выстрелы и разрывы не то мин, не то фаустпатронов.
— Снайперы, сволочи, активничают, — сказал старший лейтенант, командир подразделения тяжелых танков. — Из дома, что правее нас, через улицу стреляли из двух фаустпатронов. Командир полка решил поджечь этот дом, да сейчас послать некого, а с передовой снимать людей нельзя.
Услышав эти слова, два советских гражданина, несколько часов назад освобожденные нашими частями из немецкого плена, вызвались выполнить задание. Не прошло и получаса, как они возвратились и, взволнованные, радостно докладывали:
— Товарищ подполковник, приказ выполнен, «фаустники» ликвидированы.
К этому времени на командном пункте полка собрались командиры стрелковых и специальных подразделений и их заместители по политчасти. По поручению командования я доложил общую обстановку. Командиры подразделений сообщили положение дел на своих участках. Командир полка подполковник Заверюха приказал полностью использовать технические средства и форсировать уничтожение противника в районе Люстгартена.
В полдень (это было 30 апреля) бойцы пробились к Шлоссплац — площади перед дворцом.
Мрачно-серое здание открылось глазам наступающих.
— Дворец Вильгельма! — передавали по цепи.
В дело вступила артиллерия, действовавшая прямой наводкой.
С трудом маневрируя в узких улицах, заваленных битым кирпичом, к Шлоссплац выдвинулись тяжелые танки и самоходные орудия.
Сплошной ливень огня был обрушен на дворец и прилегающие к нему здания.
Немцы пытались парировать удар, но силы их с каждой минутой слабели.
Наши стрелки и автоматчики вырвались из укрытий и устремились вперед.
Желтовато-бурая пыль висит в воздухе. Небо застилает дым от горящих зданий. Мы с майором Черновым пробираемся по улицам Берлина в полк полковника Лобко.
Я доволен, что попаду к Лобко. Мы познакомились с ним еще в 1943 г. на Кубани во время ожесточенных боев. Я хорошо помню Лобко как стойкого и храброго офицера, помню, как любили его подчиненные. В соединении мне сказали, что Лобко уже в течение нескольких суток не выходит из боя. От КП, где нас напутствовали, до полка расстояние необычно короткое — всего каких-нибудь 200–250 метров. Но это если бы можно было идти напрямик. Здесь же, в Берлине, где улицы насквозь простреливаются, приходится петлять, идти дворами, подвалами, ползти, плотно прижимаясь к стенам домов. По пути мы то и дело натыкаемся на десятки переплетенных проводов разного цвета, красноречиво свидетельствующих, как здорово насыщен участок нашими войсками и техникой. Да и вообще «ландшафт» мог только веселить сердце. Куда ни взглянешь — всюду наши самоходные орудия, танки ИС, столь вдохновляюще действующие своим «пламенным авторитетом» на наших славных пехотинцев, да и вообще на всех нас.
Радость от изобилия техники несколько смягчает все неудобства нашего путешествия. Мы идем, спотыкаясь о кирпичи, перепрыгивая через железные балки, — впереди связной Гребенюк, позади майор Чернов.
Я чувствую по доносящемуся до меня пыхтению, что Чернову с его грузной комплекцией туговато приходится.
Уже совсем близко от цели Гребенюк вдруг приостанавливается:
— Товарищ майор, эту улицу надо как-нибудь побыстрее пробежать. Вот из того углового дома «он» все время стреляет.
Только мы успели прижаться к какой-то груде кирпичей, перемахнув одним духом улицу, как увидели брызги пыли, отлетевшие от стены. Это предназначавшиеся для нас пули ударились об стену. Благодетельная стена, спасшая нас от пули, оказалась глухой — дальше пути не было. Лишь у самого ее основания чуть виднелось отверстие. Гребенюк проворно влезает в дыру — видно, он уже не раз это проделывал. Я вижу, что лицо майора вытягивается. И действительно, как втиснуть ему свой мощный корпус в эту нору? Но я делаю вид, что все в порядке.
— Ну, лезь скорее, — тороплю я Чернова.
— Нет, я уже как-нибудь проберусь улицей, а то ведь застряну.
— Да ты попробуй.
Чернов машет безнадежно рукой, но все же покорно ложится и каким-то образом втискивает плечи в дыру и затем действительно застревает. С большим трудом Гребенюк его вытаскивает за портупею.
— Ну, вот я тебе говорил, что застряну, — все еще не веря, что уже пролез, ворчит Чернов, недовольно поглядывая на оторванный погон и желто-бурые от пыли брюки и гимнастерку.
Лобко расположился со своим КП в подвале большой типографии.
Мы застали полковника Лобко склонившимся над планом Берлина. Рядом с ним примостился командир подразделения, приданного для усиления. Несмотря на толстые стены, выстрелы были хорошо слышны. На всех участках шли жаркие бои. Я знал, что всего лишь метрах в двадцати стрелки капитана Левицкого осаждают один дом. В углу подвала сидит у телефона замечательная девушка Аня Комарова. Учительница начальной школы, она пошла на фронт бойцом-телефонистом в тяжелое для нашей Родины время. В горах Кавказа, на Днепре, на Днестре во время тяжких боев она сутками не отходила от аппарата, и сквозь гул артиллерийской канонады и разрывы бомб слышался ее ровный голос, передающий приказания или проверяющий других телефонистов. И здесь, в центре Берлина, она так же спокойно и точно выполняет свои обязанности. Я слышу, как она передает по телефону приказ командира линейного взвода о прокладке обходного провода. По-видимому, ей ответили, что провод там трудно проложить, потому что Аня насупила брови и резко сказала:
— А перебьют эту линию — тогда без связи сидеть будем? Командир взвода приказал немедленно проложить обходной провод, я передаю его приказ.
По тому, как Лобко в разговоре несколько растягивал слова, я понял, что он чертовски устал. После тяжелой контузии, полученной Лобко еще на Кубани, он, когда уставал, начинал заикаться. Речь шла о большом железобетонном здании. Там, очевидно, засели отборные части противника, которые отчаянно защищались. На долю Лобко досталось несколько таких зданий, где размещались центральные правительственные учреждения.
— Так вот, — продолжал Лобко, — дунь, голубчик, и твоего огоньку.
Приведены в действие все виды огня. Вскоре из осажденного дома стали выскакивать немецкие офицеры и солдаты с традиционными возгласами: «Гитлер капут!» я услышал, как один солдат с перевязанной головой возмущенно сказал другому: «Ишь, гады, когда самим капут, тогда и Гитлеру капут, а до сих пор сидели и отстреливались».
…Я в батальоне Левицкого. Агроном по образованию, он с первых же дней войны на фронте.
— Вот, товарищ майор, — возбужденно говорит он мне, — подхожу к немецкому госбанку, предъявлю счет за Украину.
Спрашиваю его о здоровье (у него был процесс в легких, да и вообще похварывал).
— Знаете, как только мы вступили на немецкую землю, — отвечает мне Левицкий, — так все болезни прошли. Да что, у меня раненые — еле на ногах держатся, а не желают уходить. Таких только за сегодняшний день оказалось семь человек.
Мимо нас проносят тяжело раненных. До санитарной повозки всего 150 метров. Но это ничтожное расстояние преодолеть труднее, чем несколько километров в полевых условиях. Надо пройти с носилками по узким лестницам, через подвалы, сквозь окна и дыры, пробитые в стенах домов. И так как это всеобщий и единственный путь сообщения, по которому можно добираться от штабов к боевым порядкам, то часто создаются пробки. Пришлось поставить у этих дыр специальных регулировщиков, которым было приказано в первую очередь пропускать раненых и связных. У здания, где мы стояли с Левицким, столпились санитары с носилками. Им предстоит спуститься по узкой каменной лестнице со скользкими чуть наклоненными ступеньками. Санитарам помогают бойцы, осторожно передавая один другому носилки с драгоценной ношей. Все проделывается молча, сосредоточенно. Ведь одно неловкое движение — и носилки могут быть уронены. Я хорошо представляю себе дальнейший путь санитаров. Пройдя узкий проход, они очутятся у той самой глухой стены, которая спасла нас с Черновым от пули. Им придется пролезть вместе с носилками сквозь дыру, а затем снова темные коридоры подвального лабиринта, которым они выйдут во двор. Там ожидает их санитарная машина.
Перед прорывом на Одере мы провели 10 апреля заседание парткомиссий на берегу реки. В этот день был принят в партию командир стрелкового взвода лейтенант Кайдаулов Халит. Все мы хорошо знали этого молодого храброго офицера-казаха, недавно окончившего пехотное училище.
В своем заявлении он писал: «Впереди предстоят еще трудные и большие бои. Я хочу в этих боях участвовать коммунистом, бить врага, как этого требует Родина. Звание коммуниста с честью оправдаю».
Во время прорыва обороны немцев на Одере, через несколько дней после принятия Кайдаулова в партию его взвод первым ворвался во вражеские траншеи.
14 апреля партийная комиссия проводила заседание в подвале разрушенного дома на одерском плацдарме. Передний край проходил в 500–1000 метрах от нас. Сильно била артиллерия, и вся жизнь дивизии текла в траншеях и подвалах. Наступление еще не начиналось, но его все ждали с часу на час. На этом заседании было принято в партию несколько человек. Здесь были разведчики, которым прямо с заседания предстояло отправиться в разведку, артиллеристы, которым выпало счастье в последующих боях выпустить первые снаряды по Берлину. Все стремились на выполнение ответственной задачи пойти коммунистами.
Началось наступление. Теперь работа парткомиссии усложнилась. Было трудно заранее предусмотреть, когда и где провести заседание.
Вызывать людей из частей не представлялось возможным — мы отправлялись в полки и батальоны и там, на месте, разбирали заявления. Одно из таких заседаний происходило в одном местечке. Мы пришли на позиции противотанкового дивизиона. Немцы вели сильный обстрел из орудий и минометов. Батарея дивизиона расположилась на окраине местечка, близ леса. Отсюда артиллеристы вели огонь по переднему краю противника. Парткомиссия заседала на восточном склоне высоты в ячейках расчета. Принимали в партию капитана Григория Сафронова, кавалера трех боевых орденов. Он только что отошел от захваченной у немцев пушки, из которой вел огонь по противнику. После разбора его дела он бегом вернулся к пушке и продолжал вести огонь, уже будучи коммунистом.
Тут же мы приняли в партию старшину Штыкина, прославленного в дивизии артиллерийского мастера, который не только ремонтировал в бою пушки, но и сам не раз становился за орудие и вел огонь по врагу. Были здесь и наводчики, и командиры орудий, которым предстояло огнем прокладывать путь нашей пехоте на улицах Берлина.
Не всем, кто стал коммунистом в боях за Берлин, посчастливилось увидеть Рейхстаг. Многие отдали жизнь за Родину на подступах к Берлину и на его улицах. Многим тяжелые ранения помешали вступить на побежденную берлинскую землю. Бывало часто и так, что тяжело раненные коммунисты упрашивали своих товарищей не отправлять их в госпиталь, а дать возможность хоть одним глазом взглянуть на поверженную фашистскую столицу. Они уверяли, что это подействует на них лучше всяких лекарств.
30 апреля во время штурма Рейхстага наша парткомиссия пробиралась по улицам, заваленным камнями, сожженными машинами и трупами гитлеровцев. Заседание происходило на командном пункте стрелкового полка, помещавшегося в подвале разбитого дома. Товарищей, которых принимали в партию, приходилось подолгу ждать. Отрывать их от дела было нельзя. Мы ждали, пока они смогут освободиться на несколько минут. Пришел лейтенант Кашкарбаев. Он уже успел прославиться в уличных боях. «Желаю штурмовать Рейхстаг членом партии», — писал он в своем заявлении. К моменту его приема в партию он уже начал этот штурм. Он успел проникнуть в Рейхстаг и со своим взводом уничтожил там немало немцев. Его приняли в партию, а уже через несколько минут он опять сражался в Рейхстаге, выкуривал немцев из подвалов. Здесь же был принят в члены партии сержант Василий Кива, который своим огнем поддерживал атаку взвода Кашкарбаева.
В разгар заседания парткомиссии над куполом Рейхстага было поднято советское знамя. Мы увидели его из окна подвала, и сильное волнение охватило нас всех.
Люди, которых мы только что приняли в партию, совершали великие подвиги.
Следующее заседание уже происходило в самом Рейхстаге. На протяжении всего наступления мы не раз произносили это слово. Это была заветная цель всех — водрузить Знамя Победы на Рейхстаге. Теперь мы в этом здании принимали в партию тех, кто одержал победу. Мимо нас проходили колонны пленных немцев.
Нужно ли говорить о том, как счастливы были те, кого приняли в этот день в партию, как горячо поздравляли их товарищи. Это было незабываемое заседание. Здесь можно было увидеть тех, кто дрался в залах Рейхстага, кто первым вступил на лестницу этого здания, кто поднимался на самый купол, чтобы водрузить Знамя Победы. Первым на этом заседании был принят в партию командир прославленного батальона капитан Неустроев.
Подразделения нашего полка захватили большое угловое здание вблизи Рейхстага. Теперь нам предстояло выбить немцев из шестиэтажного дома, расположенного по другую сторону улицы, как раз против нас. Этот высокий дом играл чрезвычайно важную роль в системе наблюдения и огня противника на подступах к Рейхстагу. Там сидела сильная группа немецких автоматчиков, пулеметчиков и «фаустников». В здании, смежном с нами, тоже были немцы. Наши бойцы, показывавшиеся на улице, попадали под перекрестный огонь противника.
Однако овладеть противоположным домом было необходимо, и командир батальона с наступлением темноты приказал начать перебежки, чтобы накопиться на другой стороне улицы и предпринять штурм дома. Ночью бойцы стали поодиночке перебегать улицу. Но обнаружилось, что противник располагает здесь не двумя-тремя огневыми точками, как показывали полковые разведчики, а не менее чем десятью. Немцы открыли по улице огонь такой силы, что ни один боец не успевал добежать до дома напротив. Перебежки пришлось остановить. Командир батальона решил ждать артиллерию. Утром артиллеристы прибыли, но ничем не смогли помочь батальону — для стрельбы прямой наводкой не было огневых позиций.
Тогда командир батальона попробовал один взвод переправить через улицу ползком. Сначала немцы молчали, но едва наступавшие достигли середины мостовой, как из первых трех этажей противоположного дома на них обрушился пулеметно-автоматный огонь, а сверху враг стал вдобавок метать гранаты. Потеряв больше половины своего состава, взвод вернулся с полдороги.
Командир батальона решил предпринять еще одну атаку. Он вызвал к себе на наблюдательный пункт младшего лейтенанта Алиева. Для огневой поддержки взводу Алиева было придано два станковых пулемета. Как повести наступление, чтобы добиться успеха? Алиев подумал, что порок предыдущих действий заключался в сравнительно медленном продвижении через улицу.
Алиев решил ошеломить немцев внезапностью, перебросить взвод через улицу стремительным броском. Он принял в расчет огонь из окон смежного с нами здания, против которого наши пулеметы были беспомощны. Алиев разделил взвод на две группы. Не стреляя, первая группа молнией бросилась через улицу прямо в ворота противоположного дома. На бегу ранило только одного красноармейца. Достигнув ворот, первая группа моментально повернулась и принялась обстреливать из ручного пулемета окна смежного с нами «соседа», а станковые пулеметы из нашего дома затыкали глотки немецким пулеметам, расположенным напротив. Под прикрытием перекрестного огня вторая группа вместе с командиром тоже броском переметнулась через улицу и вбежала во двор шестиэтажного дома. Между тем первая группа не мешкая ворвалась в комнаты нижнего этажа и вступила в рукопашный бой с немцами. Прокладывая себе путь гранатой и автоматом, первая группа быстро очистила нижний этаж и заняла все входы в здание. Вторая группа действовала в верхних этажах.
Полчаса спустя взвод Алиева занял все шесть этажей дома. Немцы бросились было в контратаку с улицы и со двора, но взвод встретил их таким сильным автоматным и пулеметным огнем, что они отошли и не делали больше попыток вернуться. Однако взводу угрожала еще одна опасность, совсем с другой стороны. Наблюдательный пункт батальона не уловил момента, когда противоположный дом был уже захвачен Алиевым, и станковые пулеметы продолжали вести огонь по окнам дома, полагая, что там еще обороняется противник. Как тут было установить связь с батальоном? Кого послать в таком огне, как крикнуть в таком грохоте, какой сигнал подать, чтобы перестали стрелять по своим? Алиев быстро намочил в крови убитого кусок белого полотна и на штыке вывесил его в окно как флаг. Знак был понят, и пулеметчики, не ожидая приказа, прекратили огонь по дому.