Надо было разведать прилегающую улицу, занятую противником, и установить наличие и характер инженерных сооружений, чтобы затем расчистить улицу и дать проход танкам.
Выполнение этого задания было поручено комсоргу нашей саперной роты сержанту Родионову. Он взял с собой двух комсомольцев — красноармейца Панкова и меня.
Мы пробирались по развалинам домов между уцелевшими стенами. Шли, пока ливень пуль не заставил нас залечь. Дальше можно было двигаться только по-пластунски. И вот ползком, раздирая до крови лицо, руки и ноги, по остроконечным камням и железу мы добрались до баррикады. Кроме нее, на всем протяжении улицы никаких сооружений не оказалось. Небольшие завалы кирпича в счет не шли.
Сержант Родионов быстро нанес схему укрепления, сделал расчет на подрыв, изучил вместе с нами пути подхода и отхода при взрыве.
Разведка произведена, надо скорее доложить о результатах командиру роты.
И тут началось самое трудное.
Обратный путь был отрезан противником. Пришлось двинуться в обход. Благополучно отползли от баррикады и попали в тихий переулок, где слышны были только отдельные выстрелы. Подошли к Шпрее. Прошли два моста. Стрельба стала сильнее. У третьего моста противник нас заметил. Мы залегли. Там была небольшая площадка с каменной будкой.
Решили пробираться до будки по одному, но потом передумали — все трое сразу вскочили и в несколько прыжков достигли будки. От будки надо было еще порядочно пробежать, чтобы укрыться за углом фабрики, стены которой тянулись вдоль набережной Шпрее.
Как быть? Немецкие пулеметчики и снайперы уже взяли нас на прицел. Неужели же ждать до вечера? Нет, нельзя, нужно опять попытаться перебежать.
Вот вырвался Панков. Прыжок, второй — и он в воронке от снаряда.
Остался я с Родионовым.
Родионов кинулся вперед.
И тут пуля снайпера навсегда оборвала молодую жизнь нашего комсомольского вожака. Горе охватило меня. Но время не ждет. Я задумался. Родионов убит, Панков, видимо, ранен. Значит, сведения о разведке доставить должен я — теперь на мне вся ответственность.
Я выскочил из будки. Град пуль обрушился на меня. Пришлось прыгнуть в воронку. Залег рядом с Панковым. Так и есть: он ранен.
— Я тебе помогу, — говорю ему, — будем пробираться вместе.
А он говорит:
— Ты комсомолец или нет?
Я был удивлен этим вопросом. Он рассердился.
— Как ты смеешь тратить время на меня, не доложив результатов разведки! Иди один. Я перевязался и подожду до темноты.
Я приготовился к прыжку. До угла фабрики оставалось всего 3 метра.
Набрался сил и одним прыжком был за углом.
Так я вышел из огня. Донесение командованию было доставлено вовремя.
Панкова мы потом выручили, а дорогого товарища Родионова пришлось похоронить. Это был отважный разведчик, лучший командир отделения.
Во время боев в Берлине из-за скопления огромного количества раций на сравнительно небольшой площади весь диапазон волн был сильно загружен. Не оставалось, кажется, ни одного градуса шкалы, на которой можно было бы работать без помех. Приходилось всячески ухищряться, всячески напрягать свой слух, чтобы обеспечить командиру части связь со своими подразделениями.
Поступил приказ форсировать Шпрее и занять плацдарм на левом берегу. Командир части выбрал новый наблюдательный пункт. Нам предстояло установить там нашу рацию.
Разведгруппа, которая была послана для выяснения пути подхода к этому новому наблюдательному пункту, установила, что вся дорога простреливается немецкими снайперами и сильным артиллерийским огнем.
Мы двинулись. Путь преграждал горящий квартал. Все было окутано черным едким дымом, сверху то и дело падали головешки и раскаленные камни. Кое-как, поддерживая друг друга, мы выбрались из этой непроглядной тьмы. Но в следующем квартале оказалось не легче. Пожара здесь, правда, не было, но зато вся местность находилась под сильным артиллерийским обстрелом.
Старший нашей группы гвардии капитан Лобцев скомандовал: «Бегом!» Впрочем, бежать пришлось недолго. Ожесточенный артиллерийский огонь прижимал нас к земле, и значительную часть пути мы проползли по-пластунски. Все это время наше внимание было поглощено лишь одним: как бы ни повредить радиостанцию. Она теперь была дороже жизни! в этом бушующем море огня единственным средством, гарантирующим командиру части в бою связь со своими подразделениями и взаимодействующими частями, являлось радио. И от того, донесем ли мы свою рацию в сохранности, зависел, быть может, исход боя на нашем участке. Между тем одно неосторожное движение могло вывести радиостанцию из строя.
Вот наконец и развалины дома, в котором располагался наблюдательный пункт командира части. Моментально протянута антенна, и уже через 2–3 минуты мы стали принимать сообщения от наших подразделений. Форсирование началось. Немцы усилили артиллерийский обстрел. Осколками снарядов и взрывной волной то и дело обрывало антенну, но мы быстро восстанавливали ее.
Вскоре от раций наших подразделений стали поступать сигналы, что они сворачиваются для перехода на новое место. Для нас, радистов, это весьма ответственный момент. Необходимо с особым напряжением следить за ушедшими станциями. Долго тянутся минуты напряженного ожидания. Как добрался радист до своего нового пункта? Не сразил ли в пути осколок, донес ли он в целости свою рацию?..
Командир части нервничает. Он не отходит от стереотрубы и то и дело спрашивает:
— Есть связь с сынами?
«Сынами» он называет командиров своих подразделений. С горечью приходится отвечать, что связи еще нет.
Вдруг в наушниках раздается знакомый голос радиста. Он произносит мои и свои позывные.
Радостно докладываю командиру:
— Связь есть!
Командир части принимает сообщение:
— Задача выполнена. Веду бой за расширение плацдарма! Гвардии старший сержант В. Баранов.
Наша огневая позиция была расположена на самой границе центральной части Берлина, у небольшого канала, вытекающего из Шпрее. За каналом прямо на нас смотрело мертвыми квадратами окон длинное серое пятиэтажное здание. Мы узнали, что за ночь до нашего подхода этот дом огрызался изо всех окон, мешая продвижению нашей пехоты.
Здесь мы обнаружили труп красноармейца, который товарищи, сражавшиеся в это время в самом центре, не успели предать земле. Так хотелось дать залп по этому дому!
Правее нас через канал к широкой улице вел железобетонный мост. К нему стекались немцы — беженцы из центральной части Берлина. Они устремлялись прямо на наши боевые установки.
Гвардии капитан Львович стоял посреди моста, угрожающе размахивал руками и кричал:
— Стой! Назад! Назад, говорю!
Берлинцы, не понимая, чего хочет от них этот запыленный с ног до головы человек, продолжали напирать. Когда ему удалось задержать первые полтора десятка, шедшие сзади остановились. Но несколько человек с правого и левого края проскользнули, волоча домашний скарб — кто в мешке, а кто в детской коляске. Тут в большинстве были пожилые мужчины и женщины, были и дети.
День стоял безоблачный, но сквозь пороховую гарь и дым солнце смотрело тускло-багровым диском. Нам хорошо было видно, как длинные языки пламени лизали стены одного из домов за каналом.
— Огонь давать по моей команде! — кричал во все горло капитан Львович, преграждая беженцам дорогу к нашим орудиям.
Все подготовительные работы на огневой были окончены. Наши рамы стояли строго в шеренгу. Черные головы снарядов уставились вверх, готовые по команде ринуться на центр Берлина.
Я не отрывал глаз от капитана. Вот он поднял руку. До меня донеслось:
— Ого-онь!..
Резкий удар заглушил голос капитана. Это заговорили по всей линии орудия, стоявшие позади нас.
— Огонь! — отчетливо раздалось совсем близко от меня.
Взлетели наши мины, волоча за собою огненные хвосты. В воздух поднялось все: песок, пыль, камни — образуя густое серое облако, сквозь которое ничего нельзя было разглядеть.
Мины уходили одна за другой, рассекая стену пыли и дыма и скрываясь где-то в вышине над нею.
Меня завалило песком. Вылезая из своего окопа, я почувствовал, как задрожала земля, и услышал потрясающий грохот. То наши снаряды сокрушали центральные кварталы города.
Вытряхнув из-за воротника песок, я посмотрел в сторону моста.
Вся эта пестрая масса людей, которая минуту назад стремилась прорваться через мост, лежала в пыли на мостовой. Весь скарб был брошен.
Люди лежали, тесно прижавшись, друг к другу. Изредка кое-кто осмеливался поднять голову, но тут же в ужасе опускал ее.
Впервые берлинцы воочию увидели наше чудесно-грозное оружие. Легендарные «катюши», о которых, по слухам, немецкие обыватели шепотом передавали друг другу страшные подробности, стояли перед ними.
Не знаю, сколько времени пролежали бы немцы в таком оцепенении. С трудом подымали их красноармейцы, говоря:
— Вставайте! Залп окончен. Можете проходить…
Они подымались, заискивающе улыбаясь.
— Русс гут, — говорили они. — Русс гут… Берлин капут!
Такова была первая встреча берлинцев с «катюшами» в момент, когда мы дали наш гвардейский минометный залп по сердцу Берлина — Рейхстагу.
Мутные воды Шпрее напомнили мне русскую реку Ловать. На берегу этой реки у города Старая Русса в июле 1941 г. ко мне обратилась кудрявая шестнадцатилетняя девушка, очень напутанная тем, что мы отступаем.
— Товарищ сержант, что же это будет? — спросила она.
Я спросил, как ее звать. Она сказала:
— Надя.
Я стал перед ней, как солдат перед командиром, и сказал:
— Не беспокойтесь, Надя, все будет в порядке, мы будем в Берлине.
Она посмотрела на меня недоверчиво, потому что я шел со своей гаубицей на восток.
И вот моя гаубица со мной, и мы в Берлине. Когда наши орудия дали первый залп по Рейхстагу, я вспомнил башни Кремля, возле которых проезжал со своей гаубицей осенью 1941 г.
— Какое сегодня число? — спросил разведчик Александр Басенко у командира разведки гвардии старшего сержанта Харитонова.
— Сегодня 24 апреля, — ответил Харитонов и вдруг вскрикнул: — Смотри, танки наши, а на дороге немецкие «фаустники» лежат.
Басенко, не сказав ни слова, побежал наперерез танкам.
— Стой, стой! — кричал он, размахивая руками.
И не добежал 6 метров до первого танка — упал, сраженный немецкой пулей. Танкисты, заметив что-то неладное, внимательно огляделись кругом и, увидев «фаустников», быстро расправились с ними. Танки были спасены.
Когда Харитонов подбежал к Басенко, тот был еще в сознании.
— Послушай, Харитонов, — сказал Басенко, — напиши на родину, что жизнь моя дорого обошлась фашистам и что погиб я в самом Берлине.
Это были его последние слова.
На следующий день после того, как наши войска заняли предместье Берлина Адлерсхоф, мы подыскали здесь помещение для госпиталя. Госпиталь наш двигался вместе с войсками от самой Москвы. В последние дни наши санитарные машины мчались рядом с танками и самоходными орудиями, и нередко знакомые уже нам танкисты высовывались из люков, чтобы приветствовать нас.
— До встречи в Берлине! — кричали они нам. — Смотрите не задерживайтесь. Передайте привет Ивану Анатольевичу и Софье Христофоровне!
46 раз развертывался наш госпиталь для приема раненых. В первый раз это были защитники Москвы. Сейчас мы принимаем раненых в боях за Берлин, в боях, завершающих Великую Отечественную войну. Весь персонал работает с удесятеренной энергией. Не прошло и суток, а в госпитале все налажено. Операционная блестит белизной, ровные ряды коек аккуратно заправлены.
Раненые прибывают к нам прямо с улиц Берлина. Они возбуждены, глаза блестят. Редко услышишь стон. Почти каждый считает своим долгом доложить обстановку, офицеры называют улицы и кварталы, занятые нашими войсками. К сортировке подходят машины с ранеными. В тот же миг к машинам подскакивают санитары и вместе с шоферами вносят и вводят раненых в здание. В помещении тесно, но нет нервозности, как обычно при больших скоплениях раненых.
Из бани уже доносится смех. Начальник бани младший сержант Ченчиков в порядке «усовершенствования банного дела» повесил зеркала не только в предбаннике, но и в мыльной. Раненые острят по этому поводу, а Ченчнков снисходительно улыбается, довольный тем, что его инициатива пользуется таким успехом.
Наши саперы наводили переправу, чтобы пропустить на тот берег танки, самоходки, машины с боеприпасами.
Немцы вели огонь по участку переправы. Каждые 3–5 минут разрывался снаряд, а с чердаков дальних зданий велся обстрел берега из крупнокалиберных пулеметов.
Когда я подъехал к реке, дорога была запружена боевыми машинами, ожидающими переправы — самоходчики и танкисты подняли меня на смех:
— Тебя еще здесь не хватало! Долго придется твоему борщу дожидаться переправы, закиснет.
Конечно, я и сам понимал, что мою кухню пропустят на противоположный берег в последнюю очередь. Коль так, значит, не на переправу надо надеяться, а на самого себя.
Вместе со своим помощником ефрейтором Горюновым я связал пару шпал, спустил их в воду и погрузил на шпалы термосы с пищей. Переправившись вплавь на тот берег, я добрался до минометчиков. Командир роты старший лейтенант Корнюшин, увидев меня, удивился:
— Как ты сюда попал, ведь переправа еще не наведена?
— Так же, как и вы, — ответил я. — Мое дело такое, надо людей кормить.
Сопровождая передовые подразделения пехоты, наши батальоны выдвинули свои боевые порядки в район Уленхорст. По пути колонну время от времени прошивали короткими очередями еще недобитые группы вражеских автоматчиков; с верхних этажей нередко летели гранаты. Но колонна шла, заглушая гудением моторов шум разрывов и пулеметную дробь. То и дело нам встречались большие группы людей с котомками за плечами. Это наши, русские. Куда держите путь, родные? В Чернигов, в Житомир, в Киев, в Воронеж? Вместе с нашими, советскими, идут французы в изношенных костюмах, поляки, греки, датчане, англичане. Все держат курс на восток, на землю, освобожденную Красной армией. Берлинцы тоже на улицах. Удивленными глазами смотрят они на бесконечное движение советской техники. Они уже научились распознавать марки наших танков и самоходок и порой становятся в очереди у наших кухонь.
Наш батальон, овладев Силезским вокзалом и обувной фабрикой, вышел на реку Шпрее, к мосту.
Мост был двухэтажный, по нижнему пролету пролегал автотракт, по верхнему — железная дорога. Немцы направили весь свой огонь на нижний пролет моста, предположив, что именно отсюда им следует ждать нашей атаки.
Батальон предпринял штурм моста 24 апреля около 12 часов дня. Атаку начинала наша рота. Пока тяжелая артиллерия обрабатывала передний край противника, командир 2-го взвода гвардии старшина Гусейнов Сардар принес знамя и перед строем взвода торжественно передал его гвардии сержанту Коржину. Коржин, принимая знамя, поклялся перенести его на другой берег Шпрее. Гусейнов повел бойцов на мост. Взвод успел достичь верхнего пролета без потерь. Но скоро немцы заметили наших бойцов и открыли по ним огонь из всех видов оружия. Мост утонул в огне и дыму, многих ранило и убило. Но бойцы второго эшелона, с замиранием сердца следившие за движением своих товарищей по мосту, все время видели впереди красное знамя — значит, атака не захлебнулась.
Примерно на половине пути наступающих встретил настолько отчаянный огонь из фаустпатронов и минометов, что взвод вынужден был все-таки залечь на мосту. На помощь храбрецам пошел 1-й взвод 7-й стрелковой роты под командованием гвардии лейтенанта Сулейманова. Увидев подкрепление, Гусейнов возобновил атаку, и все, кто был жив, бросились за командиром. Но Коржин, пробежав метров десять, упал и не смог уже подняться. Он был тяжело ранен. Тогда к нему подскочил Гусейнов, выхватил знамя из его ослабевших рук и высоко поднял его, чтобы все бойцы, идущие следом, хорошо видели красный стяг. Продвижение по мосту продолжалось. Немало бойцов пало смертью храбрых на этом мосту. Ранило Сулейманова, но он продолжал руководить отважной вылазкой. Санитар Корнев вытаскивал раненых из горячих мест в безопасные углы. Вдруг у самого моста разорвался тяжелый снаряд. Осколки обрушились на мост, а когда дым развеялся, все увидели, что командир Сулейманов убит. Но Гусейнов и бойцы Хмиль, Гудз, Матушайтис и Гырбу были уже у самого берега. Еще минута — и мост позади. Возглавляемые Гусейновым бойцы рванулись вперед с возгласами: «За Сталина, за Родину!» Слева от моста возвышался большой каменный дом — крайнее здание у реки. Гусейнов с бойцами тотчас же бросился туда и вышиб из дома противника. Храбрецы взобрались на второй этаж, и там Гусейнов, уже будучи раненным, водрузил на балконе знамя. Немцы, однако, не утихли. Они возобновили контратаку, обстреливая одновременно и дом, и мост, так что пройти на помощь отважной пятерке было невозможно. До самого вечера пятеро боевых друзей одни держались в здании, автоматчики очередями и гранатами защищали знамя. Вечером все наши подразделения перешли Шпрее.
Штаб нашей дивизии был еще в пригородном поселке Бисдорф, когда командование поставило перед нашей группой задачу: проникнуть в центр Берлина, до реки Шпрее, и выяснить, какие мосты еще целы, а какие уже взорваны. С нами была рация. Выполняя это задание, мы должны были попутно сообщать командованию обо всем, что происходит в Берлине.
Сколько раз я уже ходил в тыл врага, но когда меня назначили в эту группу и сказали, какое ей дано задание, по правде говоря, я подумал: справимся ли? Риск был большой, но и честь какая — первыми проникнуть в фашистское логово! к переднему краю немцев мы подползли ночью кюветами шоссе. Впереди около дома блеснул огонек и сейчас же потух. Наш командир послал вперед четырех разведчиков узнать, что это был за огонек. Вернувшись назад, они притащили с собой немецкого солдата. Он стоял на улице и преспокойно курил. Это был фольксштурмовец. Он не успел вскрикнуть, разведчики заткнули ему рот. Мы завели его в маленький пустой домик и стали допрашивать. Сначала он мычал, как одуревший, не понимал, что с ним произошло, но потом он бойко заговорил. Мы узнали от него, что линия обороны немцев здесь не сплошная. Он показал, какие дома использованы под оборону, где стоят пулеметы.
Из этого домика мы сообщили по радио о своем местонахождении начальнику разведки и, отправив в тыл пленного, двинулись дальше по улице вдоль стен. Вдруг услышали шум мотора. Навстречу нам ехала без света легковая машина. В ней сидело четверо немцев. Мы пропустили ее, но вперед не пошли, хотели выяснить, куда направлялась эта машина. Она проехала метров шестьсот в сторону нашего переднего края и остановилась у железнодорожного моста. Здесь ее встретили наши огнем. Стало ясно, что немцы намереваются взорвать мост, и мы повернули обратно и открыли огонь по автомашине с тыла. Все четверо, ехавшие в автомашине, были убиты. Отбежав скорее подальше отсюда, чтобы не привлечь на себя внимания немцев, мы оказались среди каких-то развалин. Решили пробираться этими развалинами вдоль улицы. Чем ближе к центру, тем развалин было больше. Они нам очень помогли. Где ползком, где согнувшись, а где идя во весь рост, за разрушенными стенами домов, по дворам, заваленным кирпичом, перебираясь через заборы, залезая в подвалы, медленно, но зато совершенно скрытно преодолевали разведчики один квартал за другим, наблюдая все время за улицей. В нескольких шагах от нас по тротуару и мостовой проходили небольшими группами немецкие солдаты, изредка проносились танкетки.
Рассвет застал нас неподалеку от Шпрее, в подвале какого-то разбитого дома. От верхних этажей осталась только груда развалин, а подвал был цел. Мы пролезли в него через окна, так как вход был завален битым кирпичом. Подвал оказался огромным и совершенно пустым. Мы расположились в нем четырьмя группами в разных углах. Ориентируясь по имевшемуся у нас плану Берлина, передали свои координаты в штаб и стали вести наблюдение через окна за подходами к Шпрее.
Мы просидели в подвале целый день, несколько раз передавали по радио в штаб свои наблюдения. Несмотря на страшный грохот приближавшегося боя, мы не только слышали шум каждой проезжавшей по улице машины, шаги проходящих солдат, но и разговоры немецких солдат, из которых ясно было, что немцы уходят на тот берег Шпрее. Под вечер неподалеку от нас раздалось два сильных взрыва. По улице к переправе прошло еще несколько групп солдат, затем установилась тишина.
Когда стемнело, мы вылезли из подвала и стали пробираться дальше к реке. Мост, к которому выводила улица, оказался цел, а два других, чуть видневшихся в свете пожаров справа и слева, были взорваны. Но только мы залегли возле уцелевшего моста в развалинах одного дома, как откуда-то быстрым шагом к нему подошел отряд немцев, около роты. Немцы перебежали мост, и через несколько минут он тоже был взорван. К реке подходили передовые группы наших войск.
В то утро я находился на наблюдательном пункте. Моя батарея минометов была придана пехотинцам. Впереди протекала Шпрее. Ночью поступил приказ форсировать реку.
Когда наши героические пехотинцы с возгласами «Даешь Берлин!» кинулись в реку, немцы открыли убийственный огонь. Сотни снарядов и мин вздымали на реке фонтаны, но ничто не могло остановить наших героев. Вот первые храбрецы уже на том берегу, вот их накапливается все больше и больше, какая-то группа уже ворвалась в ближний дом…
Наблюдая за противоположным берегом, мы заметили, что с одного чердака бьет по нашей пехоте зенитная пушка. Дом этот стоял от берега метрах в шестистах, и накрыть пушку точным огнем минометов не представляло труда, но это было рискованно. Наши бойцы уже закреплялись на берегу, и поблизости этого дома, если не в нем самом, могли оказаться свои. Все же мы быстро подготовили данные и даже сделали пристрелку. Я уже готов был подать команду «Огонь!», как вдруг вражеская пушка смолкла. Это нас озадачило: что бы это могло быть? Возможно, что это просто хитрость: немцы ждут, чтобы наша пехота подошла поближе, и тогда они расстреляют ее в упор.
И в самом деле, спустя несколько минут пушка на чердаке снова заговорила. Только что это? Снаряды ложатся не там, где действуют наши пехотинцы, а там, где еще немцы!..
Я раздумывал, не зная, что делать, когда меня вызвал к телефону командир батальона. Смеясь, он говорит в трубку:
— Вы не вздумайте накрыть нашу пушку…
— Как нашу? — удивленно спрашиваю. — Ведь это же немецкая!
— Правильно, — говорит комбат, — была немецкой, а стала советской…
И лишь после боя я узнал, что произошло. Взвод нашей пехоты окружил дом, с чердака которого действовала немецкая пушка. Старшина Белкин с ручным пулеметом пробрался на чердак. Там группа немецких солдат, переодетых в гражданское платье, орудовала у пушки. Немцы не успели опомниться, как Белкин уже расправился с ними. Затем старшина, не дожидаясь, пока к нему подойдут на подмогу товарищи, развернул пушку, выбил черепицу в противоположной стороне крыши и стал стрелять по немцам.
Так и не пришлось накрыть из минометов обнаруженную нами немецкую пушку…
Батальон капитана Решетнева шел в авангарде полка, ведя бои на улицах Берлина. Перед ним была поставлена задача выйти к Шпрее, форсировать реку и, захватив плацдарм на левом берегу, удерживать его до подхода главных сил.
Передовые боевые группы продвигались вперед, оставляя в тылу блокированные опорные пункты врага, с которыми расправлялись двигавшиеся следом другие подразделения батальона. Прочесывая улицы, подвалы и верхние этажи домов, где отсиживались еще немцы, они быстро приближались к реке. Скоро стало ясно, что немцы оставили мысль удержаться на этом берегу реки, что они хотят оторваться от наших подразделений и ускользнуть по мосту на ту сторону, где у них была организована новая линия обороны.
Командир батальона приказал взять мост с ходу. Наши боевые группы преследовали немцев по пятам.
Особенно стремительно продвигалась группа преследования старшего сержанта Скоробогатова. Она, не оглядываясь на соседей, далеко вырвалась вперед.
— Вперед, орлы, вперед! — торопил бойцов командир, перебегая обстреливаемую улицу.
Вот-вот должны показаться река, мост, а за ними тот берег — цель движения батальона.
Первым выбежал на набережную младший сержант Емельянов. Вслед бежит, что-то яростно крича, красноармеец Файзуллин. Почти сейчас же показываются на набережной и другие бойцы. Они тяжело дышат, выскакивая из ворот серого дома. Файзуллин, размахивая автоматом, вбегает на мост. Но в этот момент воздух сотрясается от мощного взрыва, вскидываются вверх огромные столбы воды, и ближние к тому берегу пролеты моста тяжело рушатся в реку…
Через несколько минут подоспели бойцы лейтенанта Акимкина, катя станковые пулеметы. Они открывают огонь по немцам, засевшим на той стороне реки. В ответ стучат пулеметные очереди. На мосту и на набережной начинают рваться фаустпатроны…
Когда подошли другие подразделения полка, была сделана попытка форсировать реку на понтонах под прикрытием дымовой завесы, но вследствие сильного артиллерийского и минометного огня противника эта попытка не удалась. Решено было форсировать реку ночью, под покровом темноты. Для этой цели наше командование подготовило штурмовые группы и их прикрытие.
В ночь на 24 апреля штурмовая группа старшего сержанта Скоробогатова, пользуясь подручными материалами, перешла реку по разрушенному мосту и неожиданно для врага ворвалась в ближайший дом на той стороне. Вслед переправились штурмовая группа старшего лейтенанта Молодякова и моя группа поддержки. Немцы всполошились. В воздух полетели ракеты. Загремел артиллерийский и минометный огонь, но было уже поздно: в окне третьего этажа большого дома на той стороне реки появилось красное знамя, поднятое старшим сержантом Скоробогатовым, — знак, что все в порядке и дом занят прочно.
Чтобы обезопасить себя от дальнейших неожиданностей, немцы зажгли второй дом рядом с мостом и при свете пожара начали жестокий обстрел дома, занятого нашими группами.
Утром немцы под прикрытием огня пулеметов и артиллерии предприняли контратаку. Их было в несколько раз больше, чем нас. Паля из автоматов и закидывая в окна гранаты, они пытались ворваться в дом, но наш убийственный огонь заставил их повернуть вспять. Несколько раз они повторяли свои попытки, но ничего не добились. Нас оставалось 15 человек, и мы все решили скорее умереть, чем сдать занятый дом. И мы победили. Ни один немец не смог ворваться к нам…
К вечеру противник, закидав нас фаустпатронами, поджег дом. Тогда артиллерийский разведчик-корректировщик, бывший с нами, вызвал огонь нашей артиллерии и минометов. На ближайшие к нам дома, занятые немцами, обрушился град снарядов и мин. В это же время старший лейтенант Молодяков с тремя красноармейцами выбрался из горящего здания, пробрался через подвал в соседний дом, занятый неприятелем, и с тыла напал на него. Ошеломленные неожиданным нападением, немцы стали выскакивать из окон второго этажа под огонь наших автоматов.
Вслед за Молодяковым ринулись в атаку и мы.
Нам удалось выбить противника еще из трех домов. Так постепенно расширялась наша «малая земля».
Ночью к нам переправилось первое подкрепление с «большой земли».
Окопавшись на восточном берегу Шпрее, батальон Героя Советского Союза капитана Оберемченко готовился к броску в парк Трептов, находящийся по ту сторону реки. Ночью капитан обходил роты. Он умел душевно, по-отцовски говорить с бойцами. И все у него получалось как-то особенно просто. Люди понимали его с полуслова. А уж прикажет — разобьются, но сделают!
В 2 часа ночи под покровом темноты старший лейтенант Зотов быстро, без потерь переправил через Шпрее свою роту и, сделав стремительный 250-метровый бросок вперед, начал закрепляться.
Сразу же разгорелся жаркий бой. Старшие сержанты Герасимов и Матвиенко со своими бойцами открыли по немцам шквальный огонь из винтовок и автоматов. Под их прикрытием переправились остальные роты и стали занимать позиции.
Батальон обеспечил переправу остальных подразделений и утром первый принял на себя удар немцев, бросивших в контратаку два батальона при поддержке пяти самоходных орудий и четырех бронетранспортеров.
Капитан Оберемченко передал по ротам:
— Сталинцы не отступают!
Подготовив гранаты, стрелки стали ожидать приближения вражеских машин. В кустарнике замаскировался бронебойщик красноармеец Бердников. Вот самоходки уже в 200 метрах. За ними в сотне метров во весь рост следует немецкая пехота.
Комбат выпустил две красные ракеты, наша артиллерия на том берегу приняла сигнал и заставила немцев залечь. Одна немецкая машина загорелась, несколько машин повернуло назад, но одна самоходка и два бронетранспортера продолжали все-таки двигаться вперед.
Тут ударил находящийся в засаде Бердников. Он угодил в гусеницу, и подбитая вражеская машина завертелась на месте. Улучив мгновение, когда пушка повернулась бортом, бронебойщик сделал еще два выстрела. Самоходка задымилась. Бронетранспортеры повернули.
Бойцы услышали голос капитана Оберемченко: «За мной, орлы, вперед!» — и все поднялись по зову своего командира. В это время вражеская пуля сразила комбата. Он упал на открытом месте парка Трептов. К раненому капитану бросился оказавшийся поблизости рядовой Пелипенко. Засевшие в одном доме немцы вели по этому месту сильный огонь, однако Пелипенко, невзирая на опасность, подобрал раненого командира и отнес его в укрытие. Рана оказалась смертельной.
Весть о героической гибели Оберемченко глубоко потрясла батальон. Бойцы и офицеры, перенесшие не одну смерть своих друзей, ко многому привыкшие за долгие суровые годы войны, со слезами на глазах говорили о смерти своего командира.
Но вот раздался голос заместителя командира по политической части капитана Давыдова:
— Отомстим за смерть командира, вперед!
Трудно передать, с какой яростью бойцы бросились на врага. Батальон сразу вырвался далеко вперед, обогнав соседей.
Наша гвардейская мотострелковая часть, пройдя Карлсхорст и северную окраину Шеневейде, вышла на берег Шпрее. На противоположном берегу в парке Трептов скопились резервы противника. Здесь, на последнем водном рубеже перед центром Берлина, немцы заняли подготовленную оборону. Но мы не думали долго задерживаться на берегу. Быстро была проведена рекогносцировка подходов к переправе, саперы стали налаживать подвезенные лодки, и к ночи все было готово для того, чтобы начать переправу.
А вокруг все бушует. Наша артиллерия своими мощными залпами крошит огневые точки и живую силу немцев. Противник отвечает периодическими огневыми налетами…
Командир части гвардии полковник Федорович тут же на берегу лично руководит переправой. Первым форсировал реку батальон под командой гвардии майора Безматерных. В шесть лодок — весь наш наличный парк — быстро погрузились 2-я мотострелковая рота и отделение связистов. Противник, измотанный нашей артиллерией, не зная, где именно мы будем переправляться, вел по берегу беспорядочный огонь. Первый отряд смельчаков быстро и бесшумно переправился через реку и, внезапно обрушившись на противника, уничтожил около взвода сопротивлявшихся немцев.
Последующие рейсы происходили под все возрастающим вражеским огнем — пулеметным, минометным и артиллерийским. Но все же весь батальон переправился, понеся небольшие потери. Вслед за ним на захваченный плацдарм стал переправляться батальон старшего лейтенанта Рудакова, который имел задачу расширить плацдарм вправо. Еще через 40 минут на западном берегу Шпрее уже было три батальона. Через реку была установлена прочная связь — телефонная и по радио. Немцы стали подтягивать резервы. За ночь противник предпринял три контратаки в надежде сбросить нас в реку, но бойцы с честью удерживали плацдарм.
Остаток ночи саперы готовили плоты для перевозки артиллерии. С наступлением рассвета противник получил отличную возможность наблюдать за скоплением наших войск у места переправы. Тогда капитан Строков начал задымление. Густая полоса дыма застлала всю реку. Под прикрытием этой завесы в течение 2 часов на плацдарм были переправлены артиллерийский дивизион и зенитно-пулеметная рота.
Это была нелегкая задача. Во всех домах на чердаках и в подвалах Трептова засели немецкие автоматчики и «фаустники». И как только лодки и плоты появлялись из-за дымовой завесы, они сразу попадали под огонь противника. Наши люди действовали исключительно героически. Командир батареи, ныне Герой Советского Союза Азаров находился все время с расчетами, которые выкатывали орудия одно за другим на прямую наводку и в упор расстреливали огневые точки немцев.
Днем немцы стали еще активнее. Они подтянули сюда танки, самоходную артиллерию и начали ожесточенные контратаки. Всю тяжесть этих контратак приняли на себя артиллерийский дивизион и переправившаяся за ночь пехота, поддерживаемые мощными залпами корпусной артиллерии. Наши расчеты понесли в этом бою большие потери — на орудие оставалось по два-три человека, но все же темп огня наши пушки не снижали, и три сильные контратаки были славно отбиты.
Не все шло гладко: на правом фланге во время второй немецкой контратаки был ранен командир батальона старший лейтенант Рудаков. Произошла заминка, и правый фланг несколько отошел. Положение, однако, было очень быстро восстановлено личным вмешательством командира части Федоровича. Были введены в бой из резерва роты автоматчиков и противотанковых ружей. Немецкая контратака захлебнулась.
Под вечер плацдарм был прочно закреплен.
К реке Шпрее мы вышли в районе Варшауэрштрассе после упорных боев на улицах Берлина, следы которых надолго останутся неизгладимыми. Мост через реку был взорван. Противник, укрепившись на противоположном берегу, привел в действие все свои огневые средства, чтобы задержать нас у этой последней водной преграды, прикрывающей центральную часть Берлина.
Время было дневное, но день этот ничего общего не имел с нашим привычным представлением о дневном времени. Такие дни видели только те, кто штурмовал Берлин, когда нельзя было разобрать, есть ли солнце или небо заволокло облаками, а если не посмотреть на часы, то в полдень можно было подумать, что наступили вечерние сумерки. Все кругом окутывала плотная стена дыма от горящих зданий, слившаяся с пылью от рушащихся строений. Сквозь эту мрачную, мглистую стену не мог проникнуть ни один луч солнца. Ядовитая пыль, смешанная с гарью, ела глаза, и стоило больших усилий держать их открытыми.
Надо было прежде всего выбрать место и способ переправы. Вдоль берега пополз, прикрывшись плащ-палаткой, наш инженер подполковник Спицын с двумя офицерами. Результаты их обследования оказались неутешительными. Берега Шпрее, одетые в камень на всем протяжении, крутыми отвесами свисают над рекой. Переправляться без вспомогательных сооружений очень трудно.
Решили использовать взорванный мост. Очевидно, немцы взрывали мост в последний момент, впопыхах, и разрушенными оказались лишь верхние своды, которые, рухнув, засыпали уцелевшую проезжую часть моста обломками. Саперы Елецкого и Блинова, напрягая все силы, сдвигали одну глыбу за другой. Противник, обнаружив движение на мосту, поднял яростный огонь из пулеметов и минометов. На мосту начали взрываться фаустпатроны. Ряды саперов редели, уже не одного унесли с моста. Выбиваясь из последних сил, саперы все же продолжали свой героический труд. Но чем ближе к берегу, занятому противником, тем плотнее, ожесточеннее огонь. Стало ясно, что продолжать расчистку моста бесполезно, так как все равно нельзя будет пустить пехоту под такой обстрел.
Мы переключаем всех саперов на десантную переправу. На берегу позади разрушенного строения были к тому времени подвезены прорезиненные и складные лодки. Предстояло спустить лодки по отвесному булыжному берегу в воду. Спешно приготовляются трапы, к лодкам прикрепляются веревки. Вот одна лодка уже готова. Шесть саперов несут ее и затем, по двое взявшись за концы веревок, начинают спускать. Лодка, шурша резиновым днищем о камень, медленно приближается к воде. Но вдруг раздается оглушительный взрыв — саперов отшвыривает в стороны, лодка среди фонтана серебристых брызг с шипением, точно от злобы, выпускает воздух и погружается на дно. Такая участь постигает не одну лодку. Но никакие фаустпатроны не могут уже остановить переправы. Одна за другой направляются к противоположному берегу лодки с бойцами полковника Курнацишвили. От разрывающихся мин и фаустпатронов вокруг бойцов поднимаются высокие столбы воды, и нам кажется, что лодки плывут в кипящем котле. Чувства наши напряжены до предела. Сердце так стучит, что, кажется, еще немного — и пробьет грудную клетку. Голова точно сдавлена обручем. Но вот лодки одна за другой достигают берега. Мы видим, как бойцы быстро карабкаются по откосу и с ходу ведут автоматную и пулеметную стрельбу, которая с каждой прибывающей лодкой становится все сильнее и громче. Сердце начинает биться ровнее, спокойнее. Переправа удалась.
Под грохот орудий, трескотню пулеметов, почерневшие от пороха и дыма пожарищ, продвигались мы все ближе к самому центру фашистского логова. В дыму и огне блеснула лента воды. Это Шпрее. Два передовых батальона останавливаются в нерешительности. Мост, перекинутый через реку, в полной исправности. Что это — не ловушка ли? Но вот четверо выходят из рядов и быстро перебегают мост. Это были старший сержант Кудашев, сержант Калота, ефрейтор Белаковский и красноармеец Абрамян. За ними тотчас же двинулись оба батальона и вскоре закрепились на том берегу, заняли гараж и дом. Теперь надо поскорее переправить туда технику, а затем и весь полк. Приказываю саперам обследовать мост. Под ураганным огнем противника саперам не удается осмотреть его детально, внешние признаки минирования не были обнаружены. Сигнал — и к мосту подходят тяжелые танки. С волнением следим мы, как взбирается первый танк. Но только вступил танк на мост — раздался страшный грохот, и мост обрушился.
Положение критическое. Плацдарм под угрозой, под угрозой наши батальоны. Лишенные техники, отрезанные от нас, они могут быть раздавлены противником. Единственный выход — оградить плацдарм от противника плотным огнем. Наши артиллеристы быстро подтягивают свои пушки к берегу, и сквозь бреши прибрежных домов высовываются стволы орудий. Свой командный пункт я перевел к самому берегу, в подвал разрушенного дома. Командный пункт от противника отделяет теперь лишь ширина реки. Явственно слышится частая автоматная стрельба. Это наши отбиваются от немцев, перешедших в контратаку… Но огонь нашей артиллерии преграждает противнику путь.
Враг атакует все ожесточеннее — по-видимому, немцы решили напрячь все силы, чтобы сбросить наших людей в воду. Напряжение боя нарастает. Прерывается связь — провод порван в десятках мест. И как всегда, находятся отважные люди. На утлой лодчонке под непрерывным обстрелом переплывают реку начальник связи капитан Дубовицкий с красноармейцем Давыдовым, чтобы натянуть новый провод. Замолчавший было телефон ожил.
— Товарищ полковник, — докладывает мне радостно дежурный, — на «малой земле» все в порядке. Контратаки отбиты. Даны целеуказания артиллерии.
Артиллеристы наши хорошо поработали. «Малая земля» попросила повторить — «уж больно хорош концерт».
В течение всего дня не прекращаются атаки врага. На «малой земле» нашим приходится отбиваться от атак и одновременно тушить пожары в занятом доме. К вечеру я узнаю, что кольцо врага вокруг плацдарма сомкнулось — немцами заняты все прибрежные дома. Единственный выход — перейти «малой земле» в наступление и прежде всего захватить дом, господствующий над полем боя. Отдаю приказ артиллерии перенести огонь на этот дом. Борьба за дом не прекращается и после того, как наши заняли нижний этаж. Артиллеристы перенесли огонь на верхние этажи. Небывалый случай: по нижнему этажу бьют немцы, по верхним — мы. Вскоре узнали радостное известие — задача выполнена, весь дом перешел в наши руки. Но враг не унимается. На обоих берегах запылали дома, горит наш командный пункт. Под огнем противника мы переходим на новое место. Затем загорелись провода, и «малая земля» снова замолчала.
На душе становится все тревожнее. Я знаю, что у них мало боеприпасов. Удержатся ли они? Послать к ним связных невозможно, противник держит оба берега под непрерывным огнем. Скорей бы ночь.
И вот наконец ночь наступила. Под покровом темноты пробираются наши люди на тот берег — одни по уцелевшим балкам моста, другие на лодках; туда везут боеприпасы, обратно — раненых. Оказалось, что «малая земля» держалась хорошо, ни одной пяди не уступила противнику.
Саперы тем временем приступили к восстановлению моста. На рассвете мост «заработал», «малая земля» соединилась с «большой». При содействии соседа слева противник был обращен в бегство. Дорога к Рейхстагу открыта. А на прибрежном доме, в котором почти сутки отбивались наши люди от превосходящих сил немцев, красуется надпись: «Здесь храбро дрались и мужественно умирали герои боев за Берлин».