Мост через Тельтов-канал выдерживал 16 тонн, гаубица и трактор весят более 25 тонн. Дело рискованное, но медлить было нельзя.
Первым на переправу пошел тракторист Авдеев. Бревна и железные рельсы под тяжестью гнулись до самой воды. Вода хлестала выше настила на 20–25 сантиметров. Несмотря на это полк быстро переправился на северный берег канала и с ходу занял боевые порядки на том берегу. Через час после занятия боевых порядков орудия большой мощности были готовы к ведению огня по Рейхстагу. Трудно было проложить связь с огневой позиции на наблюдательный пункт — вражеские снайперы и автоматчики, засевшие на крышах и чердаках, беспрерывно обстреливали улицу. Все же старшие сержанты Демченко и Зайнулин и красноармеец Хидашели протянули провод.
10 часов 50 минут. Наводчик Соколов держится за шнур. Заряжающий Кутосевич, волнуясь, говорит:
— Неужели командир дивизиона опоздает передать команду и мы последними откроем огонь по Рейхстагу?
У телефонной трубки, почти не дыша, сидит старший по батарее. И вот она наконец, долгожданная команда: «По сердцу фашистского логова — Рейхстагу, дивизионом, шесть снарядов, огонь!» Один за другим полетели тяжелые снаряды в сердце германского империализма.
Расчеты у орудий работают с утроенной энергией. На ходу со снарядом в руках, красноармеец Панчук говорит красноармейцу Шелестуну:
— Вот тот день и та минута, за которые мы дрались 4 года.
Наш полк занял помещение одной из крупнейших детских больниц Берлина. В глубоких подвалах здания мы нашли много больных детей, преимущественно ясельного возраста. Родители их в большинстве находятся там, где немецкие войска продолжают еще свое бесцельное сопротивление. Линия фронта еще проходит по улицам и площадям города. Вот уже несколько дней, как больные дети не получают никакого продовольствия, им грозила голодная смерть. Наш командир распорядился обеспечить детей провизией на ближайшие 2–3 недели. Директор больницы тотчас получил для своих питомцев рис, сахар, мясо, хлеб и даже четыре дойные коровы. Какой пассаж для зловещей геббельсовской пропаганды насчет ужасов, которые русская армия якобы несет немецкому населению!
Я подумал: что служит источником этого небывалого подъема духа наших воинов, нарастающего с каждым днем сражения? По-моему, главный источник в самом этом слове — «Берлин», олицетворяющем очаг войны, воплощение самых черных сил на земле. Все выстраданное за годы войны, вся ненависть, сжигавшая душу, обрушились огненной лавой, ливнем пуль, снарядов и мин на логово зверя. Святую ненависть несут на штыках наши воины, ее суровые отблески озаряют лица, торжественные и строгие, и образ великого Сталина осеняет нашу армию наступления. Сколько раз в Берлине я был свидетелем того, как человек сбрасывал невидимую тяжесть, прижимавшую его к земле, расправлял грудь и устремлялся вперед, следуя звучащему в сердце зову Родины и велению вождя.
Сегодня я еще раз увидел, на что способны сыновья нашей Родины.
Мы получили приказ пробиться через сделанный немцами завал у перекрестка. Первыми двинулись танки взвода гвардии лейтенанта Раткевича. За ним на расстоянии 50 метров — мой взвод. Раткевич вел огонь по автоматчикам и «фаустникам» противника. Вдруг я заметил, что в дом, напротив которого двигался взвод Раткевича, перебегают немцы, хотят пропустить нас и ударить с тыла.
Я приказал радисту сообщить обстановку командиру роты гвардии капитану Архангельскому, а сам открыл взводом огонь из всех видов оружия. Из окна подвала застрочил пулемет по нашей пехоте. На танки посыпались фаустпатроны. Одна машина загорелась.
Двое из экипажа этой машины были убиты. Командир и один боец вылезли из танка окровавленные и обожженные. В машине остался водитель гвардии старший сержант Анатолий Иванов. Выглянув из люка, он воскликнул: «За Родину! За Сталина!!!» — и помчался на пылающем танке прямо на завал. На наших глазах произошел страшный взрыв. Танк взорвался, вероятно, на мине у самого завала.
Взрыв раскидал часть завала, сделанного из камня и металла, но сидевшие за ним немцы продолжали сопротивляться. Пехота не могла продвинуться вперед. Мы били по завалу из пяти танков. Но наши снаряды не в состоянии были разбить прочное укрытие немцев. Тогда мы с Раткевичем решили взорвать оставшуюся часть завала. На это дело вызвался один молодой голубоглазый солдат из мотострелков. Фамилии его я не знаю. Под градом пуль он пробрался к завалу и, уже раненный, заложил взрывчатку и поджег бикфордов шнур. Вернуться назад он не смог. Герой остался на каменных глыбах, которые при взрыве взлетели в воздух.
Место, где нам надо было ставить переправу через первый канал, сильно простреливалось немцами. Под ураганным огнем противника сделали бросок к берегу около взорванного моста. С исключительной скоростью мы выгрузили лодки и принялись за работу.
Каждый сапер знал, что тысячи советских бойцов ждут переправы. Мы понимали, что от нас много зависит, и решили закончить переправу в заданный срок, не обращая внимания ни на какие трудности и обстрел. Саперы, которые работали вместе со мной, смотрели смерти прямо в глаза, они не жалели крови и жизни, зная, что завоевывают счастливую жизнь нашему поколению. Комбат майор Чернышев Виктор Сергеевич, наш отец, наблюдавший за работой, все говорил нам:
— Дорогие друзья, вы как львы, большая вам за это благодарность.
Когда мы окончили переправу, когда прошли первые орудийные и минометные расчеты, наши сердца затрепетали от счастья.
С радостью смотрел наш геройский комбат, как шли пушки и машины. Как любовался он переправляющимися войсками!
Хотя переправа была закончена, хотя наши войска хлынули на тот берег, немецкий обстрел не прекращался.
Вражеский снаряд разорвался у здания, возле которого стоял Виктор Сергеевич Чернышев. Его ранило смертельно осколком в бок, и он в тот же день скончался в госпитале.
Он был всегда с нами в самом пекле. Под его боевым руководством наш батальон немало сделал для победы, стал Краснознаменным, награжден был орденом Александра Невского, получил семь благодарностей нашего Верховного главнокомандующего товарища Сталина и наименование Лодзинский, а теперь, после смерти комбата, — еще и Берлинский.
Когда мы прощались с телом нашего командира, никто из нас не мог удержать слезу. «Редко встретишь, чтобы молодой человек был так всесторонне развит, как наш комбат», — говорили товарищи над его гробом — и это правда. Говорил заместитель по политчасти — и не закончил, махнул рукой и заплакал как ребенок. Выступил наш парторг, мужественный воин — и у него слеза поглотила прощальное слово. Да, любили мы своего командира, и сейчас мы свято чтим память его. Дали мы прощальный салют, и машина с телом командира ушла.
Мы стали продвигаться к центру Берлина.
И только на втором канале немцам удалось на некоторое время приостановить наше продвижение.
Через канал было четыре моста. Три были взорваны, а четвертый уцелел. Это был большой и широкий мост с двумя колеями железнодорожного пути. Не успев его подорвать, немцы стянули к нему массу всяких войск.
Первыми промчались по мосту наши танкисты. Их встретили градом снарядов, мин и «фаустов». Два наших танка загорелись. Но танкисты пошли напролом.
Двинулись по мосту и орудийные расчеты. Немцам удалось прямым попаданием фаустпатрона подбить одну из наших пушек как раз посредине моста. Убиты были два бойца из орудийного расчета и две лошади. Это орудие с лошадьми перегородило дорогу и приостановило продвижение войск, которым во что бы то ни стало следовало идти на помощь переправившимся частям и танкистам.
Мы получили приказ как можно быстрее сбросить с моста разбитую пушку с лошадьми. Трудность была в том, что обе стороны моста были огорожены перилами сантиметров в тридцать вышиной. Через эти перила и надо было перебросить пушку.
Часть саперов под огнем всех родов оружия бросилась к пушке, часть — к лошадям.
Я оказался у пушки. Нас было четверо, кроме меня — старший сержант Донсков, младший сержант Ломонцов и ефрейтор Еременко Ваня. Двое взялись за щит, а мы с Донсковым — за хвостовую часть орудия.
Забыл сказать, что уже давно стемнело; мы и заметили, что ночь наступила, лишь потому, что вокруг нас засвистели светящиеся пули. Откуда только сила взялась! Мы схватили пушку и подняли на перила. Фаустпатрон взорвался метрах в семи от нас, и мы на секунду приземлились. Андрей Донсков и говорит мне:
— Ну, Яша, мы почти выполнили задание, еще секунда — и пушка полетит!
И скомандовал: — Взяли… разом!
Но в это мгновенье вражеская пуля угодила ему в спину, в позвоночник. Я было подхватил его, чтобы унести, но он рванулся от меня и закричал:
— Ребята, дорогие, бросьте вы меня и кончайте задание, ведь мне все равно не жить!
Пушку мы тогда сбросили единым махом — она и так уже качалась, повиснув на перилах. Я сейчас же взвалил нашего дорогого товарища себе на спину и с помощью бойцов вынес его из-под обстрела. У меня самого была прострелена нога ниже колена, моему напарнику немцы прострелили руку. Когда мы сошли с моста, наши рубахи были мокры, как от дождя. Тут мы увидели, что тысячи бойцов ждали нас и следили за каждым нашим движением, как будто от нас зависела их судьба.
Хочу еще помянуть добрым словом Андрея Донскова, товарища моего. Только успели донести мы его до санбата, как он умер. Наши сердца хранят память о нем. Геройский друг наш был награжден орденами Красной Звезды, Отечественной войны II степени, Славы III степени, медалью «За отвагу» и значками «Отличный сапер» и «Отличный минер».
Пусть наши советские дети узнают, как их отцы и старшие братья сражались в Берлине за нашу Родину, за нашего Сталина. Можно бы еще много описать — и то, как наши «катюши» опалили небо на той стороне последнего канала, и как рухнули стены больших зданий, откуда строчили немецкие пулеметы, но я очень разволновался, пишу от всего сердца и никогда еще столько не писал.
На пути к Берлину наше стремительное наступление преградил Тельтов-канал.
Этот последний водный рубеж у врат своей столицы немцы особенно укрепили, они прикрывали его сильным огнем.
Каждый понимал, что исход Берлинской битвы решит исход всей войны, что дорог каждый час. Бойцы, молча смотрели на северный берег Тельтов-канала., на большие каменные дома, откуда немцы били прямой наводкой из орудий, градом пуль и осколков усыпали южный берег.
Канал как канал и не очень широк, но течет он уже в самом городе, в бетонированных берегах. Немцы взорвали все мосты через канал, а все подходы к нему заранее пристреляли.
И все же мы знали, что этот канал задержит нас ненадолго, что в ближайший час будет наведена переправа.
Несмотря на усталость, как-то не спалось в эти апрельские ночи. У всех было приподнятое настроение. Еще не было сказано, когда именно начнется штурм, но уже все было приготовлено к нему.
Мы заняли огневые позиции на юго-восточной окраине Рульсдорфа, в 3 километрах от канала.
На темных улицах пригорода стоял неумолкаемый гул моторов и лязг брони. Лучи прожектора что-то искали в небе, со всего размаху падали на город, как будто хотели одним ударом покончить с ним.
Ночью меня вызвал командир батареи капитан Кузнецов. Он передал приказание, которое я повторил с особой радостью.
Сегодня же при восходе солнца мы должны дать батарейный залп по минометной батарее противника, которая обстреливает подходы к каналу. Дорога на огневую простреливается, пробираться будем без света. Дистанция между машинами — 50 метров.
И вот настал этот час.
— По местам! Выводить!
— Моторы!
Расчеты быстро заняли боевые места, и машины с ревом покинули укрытия.
Со снятыми чехлами «катюши» вихрем помчались к огневой позиции.
Приближался рассвет. В воздухе запахло сыростью и прохладой. Уже близок канал.
Мы мчались по дороге, обсаженной с обеих сторон деревьями. Тут же стояли танки. Пока они притаились.
Мы слышали, как приветствуют нас танкисты.
— Гвардейцы, успокойте их! — кричали нам.
Немцы то и дело обстреливали берег минами и снарядами — они разрывались совсем близко, но ничто не могло нас остановить.
На передовой машине был наш командир батареи.
Впереди кладбище. Около него, замедлив ход, остановилась первая машина. Комбат дал знак разворота, и мы поняли, что здесь-то и есть наша огневая.
Установки заряжались с какой-то особенной быстротой, как никогда быстро работали подъемные механизмы, и 64 направляющих заняли полувертикальное положение. Командиры доложили о готовности орудий к стрельбе.
Капитан сам проверял наводку. Он быстро ходил от одного орудия к другому, исправляя ошибки.
С визгом пролетели три вражеские мины и разорвались метрах в тридцати от нас.
— Спокойно, спокойно, товарищи. Скоро замолкнут.
Первый луч солнца осветил огневую позицию. Впереди проговорила длинная очередь пулемета. Снова пролетело несколько мин противника. Томительно шло время. Капитан несколько раз подносил часы к уху, прислушиваясь, не остановились ли они.
Но вот настал долгожданный миг. В 6 часов 30 минут утра раздалась команда:
— По немецким извергам… огонь!..
И, словно брошенные одной рукой, множество огненных стрел вонзилось в небо. Началось. Все кругом осветилось заревом.
Залп «катюш» послужил сигналом для артиллерийской канонады. Загрохотали советские пушки, тысячи снарядов разрывались за каналом. Все заволокло дымом и пылью.
В воздухе появилась наша авиация, шли соединения штурмовиков и бомбардировщиков.
Со всех сторон было слышно:
— Ну, фрицы, теперь держитесь!
— Эх, братцы, дадим же по Берлину!
Кажется, не хватит сил выразить те чувства, которые пережили мы все, когда наша гвардейская механизированная бригада переправилась через Тельтов-канал по наведенному понтонерами мосту и вступила в Берлин. Именно тут произошел запечатлевшийся в моей памяти бой за товарную станцию. На этой станции сходилось очень много железнодорожных линий. Одна линия с крутой насыпью преграждала нам путь. С насыпи летели мины, оттуда же били длинными очередями немецкие пулеметы. Стоя в подъездах домов, мы проверяли оружие, пополняли боеприпасы и ждали сигнала атаки. Понеслись огненные стрелы гвардейских минометов, раздались оглушающие залпы нашей артиллерии.
— Артподготовка, — прошептал, обращаясь ко мне, гвардии младший лейтенант Шитиков, командир нашего взвода противотанковых ружей.
Я подумал, почему у нашего молодого командира такой голос, как будто он таится. Я смотрел туда, где кипели разрывы наших снарядов.
— О чем ты задумался? — спросил меня командир взвода.
— Об Урале, — сказал я. — Удивительно — смотришь на огонь и думаешь об Урале.
— Неправда, это ты себя обманываешь. Ты думаешь не об Урале, — сказал он и побежал к командиру роты, к которой был придан наш взвод.
Гвардии младший лейтенант Шитяков, вернувшись, коротенько объяснил нам задачу и сказал, что сигнал атаки — две белые ракеты. Все было ясно: и своя задача, и задача части. Оставалось только дождаться сигнала атаки. Под прикрытием артиллерийского огня мы приняли боевой порядок и, всем телом прижимаясь к кирпичной стенке разбитого недавней бомбардировкой дома, продолжали смотреть на кипевший впереди ад. «Вот ведь, где трудно, там всегда увидишь нашего комбрига гвардии полковника Гаврилова», — подумал я. Он проходил вдоль стены и старался заглянуть в глаза каждому бойцу, чтобы узнать, как себя чувствуют боевые товарищи. И вдруг у меня возникла такая мысль: а ведь с нами не только комбриг, с нами и командарм, с нами и командующий фронтом, с нами и сам великий Сталин, все они сейчас думают о нас, о штурме Берлина.
— Сигнал, — сказал стоявший рядом со мной красноармеец Ловягин.
Взглянув вверх, я увидел две белые ракеты, с шипеньем улетавшие в сторону противника.
— Вперед, орлы, за победу! — раздался голос комбрига, и его дружно подхватили все командиры.
С возгласом «За победу, за Сталина!» мы оторвались от стены и именно как орлы полетели к станции. Начались те минуты, которые отделяют жизнь от смерти.
Противник вел сильный пулеметный огонь. Казалось бы, головы нельзя высунуть, но люди бежали вперед, невзирая на огонь, падали, поднимались и снова бежали. Перед нами предстало одноэтажное кирпичное здание с выгрузной площадкой. На этом промежуточном рубеже мы на минуту задержались. Надо было нырять под горящие вагоны, в которых беспрерывно рвались боеприпасы. Иного пути для нас не было. За вагонами было видно паровозное депо и трехэтажное здание, откуда вели огонь немецкие пулеметчики, державшие под обстрелом выгрузную площадку. Через эту площадку мы перебегали бросками по одному и мелкими группами проникли в депо. Я со своим отделением зашел слева. Отсюда видно было, как из окон трехэтажного дома бьют немецкие пулеметы. Указав расчетам цели, я приказал открыть огонь по этим окнам. Когда пулеметы замолкли, мы кинулись в депо и завязали там бой с немцами, которые вели огонь из-под колес паровозов, с тендеров, из всех углов. Тут уже пришлось пустить в ход гранаты. Немцы не выдержали гранатного боя; преследуя их, мы вышли на противоположную сторону станции. Здесь к нам пришел комбриг. Он поздравил нас с успешным боем и сказал:
— Станцию взяли. Скоро, орлы, и Берлин будет наш.
Наша часть, войдя в прорыв, преследовала отходившего противника. Под городом Миттенвальд и в самом городе нам пришлось ломать новый оборонительный рубеж немцев.
Здесь каждый дом был превращен в дот, улицы забаррикадированы, закрыты двойными заборами из толстых бревен, между которыми насыпан камень.
В большом каменном здании засел противник. Отсюда вели огонь два пулемета. Наши стрелки не могли продвигаться. Тогда нам, семи бойцам во главе с младшим лейтенантом Красницким было приказано блокировать дом, уничтожить его гарнизон.
Мы ткнулись в одно, в другое место — не пройти: огонь. Пришлось попросить помощи у самоходки. Пушка развернулась, ударила, снаряд проломил каменный забор. Мы проникли через образовавшуюся пробоину и вышли немцам в тыл. Немцы вели огонь перед своим фронтом. Мы неожиданно ударили им в спину. Уничтожив оба пулеметных расчета, мы перебрались в следующий дом. Вскоре этот дом окружила группа немцев человек в двадцать пять. Пришлось занять круговую оборону у окон. Немцы, укрываясь за развалинами, стали подползать к дому. Они были совсем близко, но мы молчали, мы ожидали, пока они соберутся покучнее. Вдруг немцы закричали и бросились к дому. Один вскочил на окно и, швырнув в комнату к нам гранату, крикнул, коверкая русские слова:
— Германия буде жиль!
— А ты, собака, подохнешь! — ответил старшина Карогодский и, полоснув по фашисту автоматной очередью, сразил его наповал. В короткой схватке мы перебили до 20 немцев, остальные бежали.
Миттенвальде взят. За чертой города на дорожном столбе значилось: «На Берлин. 28 км».
Вторые сутки лил дождь. Шинели набухли. Непрерывные бои, бессонные ночи измучили людей, но об отдыхе не было мысли. По автостраде в несколько рядов шли танки, самоходная артиллерия, машины, повозки, пехота. Все, насколько хватало человеческого глаза, было запружено нашими войсками и нашей техникой; все двигалось на Берлин, к победе. Я вспомнил «Непокоренных» Горбатова, старого рабочего Тараса, и мне захотелось крикнуть: «Смотри, старый Тарас, как изменились времена!» Низкая облачность ограничивала видимость, бойцам казалось, что до Берлина еще далеко, и они ускоряли шаг.
Ночью мы подошли к Тельтов-каналу. Немцы взорвали все мосты через канал, пристреляли каждый метр ближних подступов, прибрежные улицы превратили в укрепленный оборонительный рубеж. По ту сторону высоко в небо врезалось огромное зарево горящего Берлина, отчего обрывистый берег бросал на воду черную тень и тем затруднял противнику наблюдение. Мы нащупали уцелевшую ферму разрушенного моста. Она опустилась под воду, но свободно выдерживала несколько человек. Нас укрывала тень берега, мы бесшумно перешли на ту сторону и ворвались в один из прибрежных домов. Гранатами и автоматным огнем мы перебили вражеских пулеметчиков, овладели первым этажом и сейчас же заняли здесь оборону. Я с двумя товарищами стал у окна справа, левую сторону оборонял сержант Гайманов с двумя бойцами. Старший сержант Диденко, старший сержант Шабаянц, сержант Докучаев и младший сержант Савельев занялись вторым этажом, старший сержант Резниченко стал швырять гранаты в подвал.
За разрушенным домом укрылась группа немцев, обстреливавших переправу фаустпатронами. Когда мы сразили автоматными очередями двух из них, по нашему этажу враг открыл пулеметный огонь; одновременно немцы, находившиеся во втором этаже, бросили несколько гранат и с криком рванулись вниз по лестнице — тут они были встречены огнем автоматов и все перебиты.
Началась массовая переправа наших подразделений, и солдаты растекались по улицам, подобно тому, как полая вода, прорвавшая плотину, заливает низины.
Нас было четверо. Пятый, радист, после ранения ушел в медсанбат. Вечерело. Ветер и мелкие брызги дождя били в лицо.
Командир танка № 376 младший лейтенант Демышев спрыгнул с башни и отбежал в сторону, чтобы найти объезд. На дороге зияла огромная воронка от авиабомбы. Начинался Берлин.
— Ну что? Как там? — нетерпеливо спрашивали мы командира.
— Объезжать слева, — ответил он, рассчитывая провести танк между двумя толстыми стволами деревьев, поваленных на землю.
Я включил мотор. Танк послушно развернулся, и вслед за нами двинулись остальные машины разведки.
Впереди раскинулось поле, а слева тянулась дорога, зажатая с обеих сторон двухэтажными и трехэтажными домами. Дорога вела в самый центр фашистской столицы.
Добавляю газа. Сквозь шум мотора слышу спокойный голос командира:
— Тут придется проскочить метров восемьсот.
Машина набирает скорость. Где-то впереди блеснула вспышка, и мимо нас со свистом, оставляя огненную трассу, пронесся снаряд.
— Прямо пушка, — успел крикнуть я, но мое предупреждение оказалось лишним.
Командир орудия старший сержант Василенко уже навел свое орудие, и выстрел покрыл мои слова.
Машина неслась с бешеной скоростью. Пулемет извергал снопы пуль, оставляющих разноцветные трассы.
Хотя был сумрак, но нам удалось разглядеть результаты выстрела Василенко: немецкая пушка лежала вверх колесами, около нее чернели два трупа. Пулеметные очереди из нашего танка сыпались вправо и влево по окошкам подвалов.
Двигаться дальше нельзя было. Я замедлил ход и отвел танк под защиту дома. Нужно было выяснить, что делается за углом.
Автоматчики спустились в подвалы; оттуда послышались выстрелы, взрывы гранат. Вскоре командир отделения автоматчиков Блин, улыбаясь, притащил трофейный фаустпатрон. «Фаустника», пытавшегося подбить наш танк, он убил в рукопашной схватке.
Оказалось, что впереди, на перекрестке кварталах в трех от нас, немцы закопали танк. Мы решили проскочить улицу, площадь за ней и уничтожить вражескую машину, но в этот момент четыре взрыва раздались рядом. В приоткрытый люк ударил воздух с такой силой, что у меня с головы слетел шлем.
— Шашку! — крикнул командир танка.
На ощупь я схватил шашку и передал ее заряжающему сержанту Жукову. Через мгновение она зашипела, и клубы черного дыма заволокли машину. Мы имитировали горение танка.
В это время из дома, откуда стреляли «фаустники», прибежал автоматчик и, задыхаясь от бега, сообщил:
— Наши на втором этаже, немцы на третьем и чердаке. Нужен огонь.
Башня повернулась, и три снаряда успокоили «жильцов» третьего этажа. По чердаку же ударил танк, следовавший за нами. Вскоре из окна высунулась белая тряпка — «жильцы» не выдержали и с поднятыми руками выскочили из дома.
Уже совсем стемнело, когда подошли наши главные силы. Улицу во всех направлениях пронизывали трассы снарядов. Бой разгорался.
Теперь наша задача заключалась в том, чтобы, оставаясь на месте, по вызову (сигнал ракетой) помогать пехоте и автоматчикам.
В это время из-за угла снова раздался выстрел. Гусеница рядом стоящего танка оказалась подбитой, но его экипаж развернул пушку в сторону выстрела и открыл огонь. Мы добавили. Два снаряда продырявили закопанный на перекрестке немецкий танк.
Ради безопасности мы изменили место стоянки, так как по вспышкам выстрелов нас могли засечь.
— Вот и добрались до Берлина, — сказал мне заряжающий. — Тут им и конец.
— Конец близок, да «голенького» и «с пояском» добавить придется, — кто-то ответил ему.
На языке танкистов «голенький» — это осколочный снаряд, а «с пояском» — бронебойный.
До рассвета осталось часа полтора.
Чуть начало сереть, мы завели машины и двинулись дальше.
И вот в тот момент с чердака какого-то дома «фаустники» открыли огонь. Наш танк загорелся. Я подал машину назад; товарищи принялись забрасывать пламя шинелями и одеялами. Дышать становилось все труднее и труднее. На несколько мгновений я оторвался от рычагов управления и передал наверх огнетушители. В течение нескольких минут пламя удалось загасить, но мотор начал «чихать», так как горючее поступало плохо. Мотор заработал лишь после того, как его питание было переключено с кормового бака на бортовой.
Пока мы гасили пожар, остальные машины продвинулись вперед метров на сто, и наше место сразу же занял другой танк.
Это было, когда наш артиллерийский полк вступил на окраины Берлина.
Батарея поддерживала наступление танков.
Выводить на огневые позиции пушки на машинах было невозможно, потому что с фронта и флангов стреляли немецкие танки и «фаустники». Я решил сломать забор и на руках катить орудие по двору. Через 30 минут уже была выбрана огневая позиция в сарае. В стене был сделан пролом, так что наружу выглядывал только ствол. Отсюда можно было простреливать две улицы.
Поступил приказ двигаться вперед. Танк, поддерживаемый моим орудием, пошел, но уже у следующего дома в танк полетел фаустпатрон. К счастью, этот снаряд не причинил ему вреда. Я успел заметить, откуда бил «фаустник», и, пока тот готовил второй выстрел, одним снарядом уничтожил немца. Мы заняли еще один дом. Немецкие автоматчики и пулемет, стрелявшие в упор из окон этого дома, также были уничтожены.
Продвинулись еще метров на двести и были вынуждены остановиться, так как шоссе, вдоль которого мы наступали, уходило под железнодорожный мост, а под мостом была воздвигнута баррикада, из-за которой стреляла немецкая противотанковая пушка. Кроме того, оттуда били автоматчики и «фаустники».
Это была первая баррикада, которую мы встретили в Берлине.
Снаряд моего орудия не пробивал ее 40-сантиметровых бревен. Тогда я решил подняться на железнодорожное полотно и действовать оттуда.
Через огород, через канаву мы покатили орудие на руках, но на полотно взобраться не удавалось: откуда-то бил немецкий снайпер. Надо было выследить, откуда же он стреляет. Несколько раз высунув каску, мы установили, что стреляет он из-за трубы, с крыши четырехэтажного дома. Тут же, развернув орудие, я снял снайпера первым снарядом. Но полотно простреливали также и автоматчики, так что пушку нам пришлось катить стволом вперед, прикрываясь от пуль щитком орудия.
Заряжающий стал готовить снаряды. Вдруг откуда-то сбоку застрочил автоматчик. Пришлось залечь, причем единственным укрытием были рельсы.
Хорошо, что лежать пришлось недолго. Танкисты сразу заметили автоматчика и сняли его выстрелом из орудия. Представилась возможность действовать. И надо сказать, что действовал наш расчет молниеносно. Никого не пришлось торопить. Каждый отлично понимал, что промедлишь секунду — и останешься здесь, на полотне, навсегда. Пока пушку готовили к стрельбе, я обнаруживал цели: два «фаустника», стрелявшие из щелей в баррикаде, крупнокалиберный пулемет метрах в двухстах от баррикады, в подвале ближайшего дома, и один автоматчик на балконе этого же дома, время от времени дававший короткие очереди.
Я указал цели наводчику сержанту Чурикову и приказал уничтожить сначала «фаустников», затем автоматчика — ведь он каждую минуту мог подняться и обстрелять нас, — а затем уже бить по немецкому пулемету, что в подвале.
Орудие открыло огонь. Действовали только наводчик и заряжающий сержант Куклин, остальные находились в укрытии. За 2 минуты были уничтожены все четыре цели, и я махнул танкистам пилоткой: «Вперед!». Поддерживаемый моим орудием, танк двинулся дальше.
Кончился боевой день 21 апреля.
Командир полка, Герой Советского Союза гвардии майор Кузов приказал покормить людей и быть настороже, так как противник находился в 300 метрах от нас.
Артиллерия вела редкий огонь. В штабе полка рассматривали карту, обсуждали результаты боя за истекший день и намечали план боя на завтра.
Настало 22 апреля. 7 часов утра. После ночной передышки все ждут приказа о наступлении. Улица, по которой мы должны продвигаться, забита обломками зданий, кирпич навален грудами. Посреди улицы длинной колонной стоят танки и прогревают моторы.
Гвардии майор Кузов спросил одного танкиста, зашедшего в штаб:
— Ну, танкист, готовы вы к продвижению?
— Так точно, готовы, товарищ гвардии майор… Только уж вы предупредите своих орлов, а то время сейчас — сами знаете…
— Что именно?
— А то, что, говорят, части генерала Кузнецова уже подходят. До Рейхстага ведь не больше 3 километров осталось.
Командир полка усмехнулся и сказал:
— Понятно. Вы боитесь, как бы генерал Кузнецов нас не опередил… Что ж, бейте по точкам противника, как били вчера, а за моим народом остановки не будет!..
Мне не пришлось дослушать этот разговор. Гвардии ефрейтор Сердечный, который сидел у телефона, крикнул мне:
— Товарищ гвардии старшина Черненький, вас к телефону!
Взял я из рук Сердечного трубку и говорю:
— Слушаю.
У телефона был мой командир батальона гвардии майор Демиденко. Он приказал, чтобы связь командира полка с генералом работала несмотря ни на какие трудности. Повторив приказание, я передал трубку телефонисту и направился в другую комнату.
В дверях встретился мне командир полка. И он о том же:
— Как связь?
— Связь имеется, товарищ гвардии майор, — докладываю. А сам подумал: «Жаркое будет дело сегодня».
Командир полка прошел к себе и сел с тремя офицерами завтракать.
Я еще с полчаса наблюдал, как наши артиллеристы прямой наводкой били по тем домам, откуда немецкие снайперы стреляли по отдельным красноармейцам и офицерам, которые делали перебежки от двери к двери, чтобы поближе подобраться к противнику.
Вдруг слышу, что командира полка вызывают к телефону.
— Кто? — спрашивает гвардии майор Кузов на ходу.
— Генерал, — тихо отвечает связист.
Кузов взял трубку и сказал своим спокойным сипловатым голосом:
— Я вас слушаю, товарищ генерал.
Видимо, они сверили часы, потому что гвардии майор Кузов сказал:
— У меня 9 часов.
Как я потом узнал, генерал объяснил майору задачу, стоящую перед полком. Генерал предупредил, что в 9:50 начнется артподготовка и будет продолжаться до 10:00.
— Есть, товарищ генерал. Задача будет выполнена. Есть!
С этими словами он передал трубку, откашлялся и пошел к столу кончать завтрак. За столом (это была пустая бочка, поставленная кверху дном) как ни в чем не бывало продолжали оживленный разговор.
Время шло. Майор Кузов окончил завтрак, закурил и подошел к телефону.
9:45. Звонок. Связной берет трубку и тут же докладывает гвардии майору:
— Генерал.
Кузов крепко затянулся папиросным дымком и взял трубку.
— Да, я готов, — ответил он, выслушав вопрос генерала.
Последние минуты на исходе.
И вот ударили «катюши», заговорила наша артиллерия, которая стояла у моста в 150–200 метрах от нас. Этот мост был переброшен через улицу; под ним и стояли наши пушки. В ту же минуту заревели моторы танков, тех самых, что были у нашего дома.
Командир полка подошел к дверям и сказал:
— Ну, фрицы, держись! Мы начинаем.
Каждый, кто где мог, пристраивался, чтобы наблюдать за ходом боя и за вспышками от выстрелов из окон, где засели немцы — снайперы и «фаустники».
10 минут шел громкий разговор артиллерии.
А в это время командир полка вызывал к телефону комбатов.
Он приказывал:
— В 10:00 — вперед! В 10:00 — вперед!
Артподготовка закончилась, и советское оружие сменило громовый голос на более частый и трескучий.
Наши автоматчики перебежками двинулись вперед по заваленной кирпичами улице.
Головной танк тронулся. Остальные закрыли люки и стали на месте поворачивать башни то вправо, то влево, приспосабливаясь вести огонь по домам, из окон которых стреляли немцы.
Вдруг передний танк остановился. Из него повалил дым. Это фаустпатрон угодил в цель. Танк горит. Три танкиста выскочили наружу и попадали у гусениц. Через пару минут двое поднялись, подбежали к дому и скрылись в дверях. Третий не подымается. Мы все увидели, что он шевелится и поводит руками. Это водитель. Он обожжен. К нему подползли два пехотинца, взяли его и быстро переправили в дом.
Танк, стоявший у нас под окном, дал выстрел из пушки. Зазвенело в ушах, и трудно стало дышать от пороховых газов.
Слышу крики «ура». Это наши автоматчики совместно с пехотинцами штурмуют угловой трехэтажный дом.
Тут меня позвал мой помощник гвардии старший сержант Целых.
— Товарищ командир взвода, — сказал он, — связи нет. Кому прикажете идти на линию?
Я его едва слышал от шума в ушах. Приказал идти Сердечному.
Гвардии ефрейтор Сердечный схватил аппарат, полкатушки кабеля и выбежал на улицу. При таком сильном движении танков можно угодить под гусеницу. Но Сердечный, не обращая внимания на свист пуль и минных осколков, примеривался к движению танков; он перебегал от танка к танку, от дома к дому, пока не скрылся из виду.
А на улице не видно ничего, кроме танков ИС, которые медленно продвигаются вперед и стреляют из своих длинноствольных пушек, в частности, по дому, который стоит на углу улицы Хольцмарктштрассе и Маркусштрассе. За этот дом немцы яростно дерутся, в этом направлении ушел Сердечный…
Телефон ожил. Связь восстановлена за 10 минут. Время идет, а Сердечного все нет. Ну, думаю, погиб.
И в эту самую минуту слышу звонок. Схватил трубку и кричу:
— Жанр слушает!
— Это Жанр? — слышу в трубке.
— Да, Жанр.
— Я с линии. Ну как, связь есть?
— Есть! Приказываю пробираться ко мне.
Вдруг слышу, кто-то кричит:
— Командир взвода связи!
Оглядываюсь — командир полка. Подлетаю к нему и докладываю тоже во весь голос:
— Слушаю вас, товарищ гвардии майор!
Он мне говорит:
— Сейчас штаб полка должен перейти вон в тот дом. Туда надо дать связь. Но смотри — осторожно, с дома, что на передней улице, бьет пулемет.
— Да, — говорю, — вижу.
Дело не шутейное. Но если надо, то будет выполнено.
— Целых! — крикнул я своему помощнику. — Приказываю дать связь вон в тот дом. Берите с собой две катушки кабеля и один аппарат, даю в помощь двух бойцов. Ввиду тяжелой обстановки срок вам — 40 минут.
— Есть, — ответил гвардии старший сержант Целых и пошел брать имущество связи.
Через 5 минут, сгибаясь под тяжестью катушек, он выбежал за дверь. За ним следовали гвардии сержант Алексеев и Сердечный, который только что возвратился с задания.
Противник их заметил и дал очередь из пулемета, которой ранило одного пехотинца, тоже делавшего перебежку. Ну, думаю, не решатся мои хлопцы дальше тянуть, — и выбежал сам. Добрался до угла дома, где они остановились, вижу — Целых нет. Спрашиваю: «Где помкомвзвода?» Мне говорят, что Целых ушел на поиски обходного пути. Целых явился с неудачей — другого пути не оказалось.
Тогда я принял решение:
— Потянем прямо по дороге.
Целых взял катушку и пополз по кирпичам. Я с аппаратом последовал за ним.
Связь была наведена через 45 минут. За нами, также перебежками, пришел гвардии майор Кузов, а за ним и весь штаб полка.
На этом месте штаб находился до следующего дня. Бой продолжался не утихая, и все время командир полка имел бесперебойную связь с командиром дивизии.
Вот наконец между развалинами разрушенных домов мелькнула голубая полоска воды. Шпрее! Последняя водная преграда на пути к победе!
Сапер гвардии старший сержант Анатолий Логунов и его бойцы переправлялись с первыми пехотинцами. Приказ старшего командира гласил: «Центральная улица, по которой должны пройти наши танки, забаррикадирована немцами. Приказываю расчистить путь, разобрать баррикаду!»
Едва лодки наших воинов отчалили от берега, как одновременно с разных сторон заговорили огневые точки гитлеровцев. Казалось, гвардейцам не преодолеть этот сплошной огонь, становившийся с каждой минутой все сильнее. Кругом кипела вода от пулеметных очередей. Рвавшиеся мины вздымали столбы водяной пыли. Из ближайших домов открыли огонь «фаустники».
Но наши лодки двигались вперед.
Все ближе и ближе берег, сверкавший вспышками выстрелов. Вот уже до него осталось несколько метров. Старший сержант Логунов первым выскочил на набережную и, строча из автомата, бросился вперед. За ним последовали остальные бойцы. Им удалось ворваться в один из домов и уничтожить его гарнизон.
Под огнем врага быстро наводились мосты. Одна за другой прибывали новые лодки, новые гвардейские подразделения высаживались и шли вперед, очищая квартал за кварталом.
Вот уже пройдена половина улицы, взята баррикада. Саперы Логунова повесили автоматы за спину и приступили к работе. Вдруг из подвала углового дома застрочил пулемет. К нему присоединилось несколько автоматов. Стреляли также из окон чердака. Пришлось залечь. А с того берега одна за другой неслись радиограммы: «Начинаем переправлять танки. Спешите!», «Быстрее обеспечивайте проход танкам!»
Старший сержант Логунов приказал продолжать работу несмотря на огонь врага. Он посмотрел на гранаты, висевшие у него на поясе, и побежал к дому, где сидел пулеметчик.
Немцы заметили храброго воина и открыли по нему стрельбу. Гвардеец бежал, прижимаясь к стенам домов, падал и снова вскакивал.
Прошло всего несколько минут, но казалось, что часы прошли, пока Логунов преодолел последние метры улицы. Две гранаты полетели в окно подвала. Вражеский пулемет замолк.
Еще горячей закипела работа у саперов. С чердака раздавались автоматные выстрелы, но на них никто не обращал внимания. Уже доносился гул моторов с нашего берега.
Вместе с саперами работал и их командир. Во время поединка с немецким пулеметчиком Логунов был ранен в ногу. Но надо было как можно быстрее разобрать баррикады, и старший сержант забыл о ране.
Проход был сделан вовремя. Переправившиеся советские танки неудержимой лавиной устремились в него, ринулись вперед по широкой улице вперед, к центру Берлина, к победе. А на их броне вместе с десантами автоматчиков сидели отважные саперы гвардии старшего сержанта Логунова. Впереди было еще много улиц и много баррикад.
23 апреля полк, в составе которого действовал наш батальон под командой гвардии капитана Волощуна, прорвав глубоко эшелонированную оборону немцев на ближних подступах к Берлину, вступил в город. Здесь нам сразу пришлось разбиться на мелкие штурмовые группы от трех до десяти человек в каждой. Я был парторгом батальона, но тоже вошел в одну из групп.
Моя группа в составе пяти человек одной из первых завязала с противником бой внутри Силезского вокзала. В первые дни боев в Берлине сопротивление, которое мы встретили в Силезском вокзале, было, я бы сказал, самое сильное. Немцы засели в станционном здании, в окнах установили станковые пулеметы, на чердаках укрыли снайперов.
Я решил ворваться в это здание с тыла через одно из окон, выходящих на перрон. Нырнув в окно, мы оказались в коридорчике, потом на лестнице, выводившей в комнаты, из которых немцы вели огонь по улице. В некоторых комнатах немцы оборонялись уже от наших бойцов, проникших в здание. Старший сержант Быковский загнал группу противника в крайнюю комнату. Они заперлись в ней. Быковский позвал меня на помощь. Я схватил топор с пожарной доски и стал взламывать дверь. Когда дверь была взломана, мы забросали немцев гранатами. В этой комнате оказалось 12 немцев. Ни один из нее не вышел. Покончив с ними, мы поспешили на помощь товарищам, дравшимся на третьем этаже. Я услышал, что в одной из комнат за железной дверью строчит пулемет. Попробовал взломать дверь, но она не поддавалась. Тогда я приказал своей группе остаться здесь и наблюдать, чтобы ни один из немцев не удрал, а сам спустился вниз, выскочил через окно, побежал на командный пункт майора Волощука и доложил ему, что требуется помощь артиллерии. Но замеченный мною пулемет снаружи так хорошо замаскирован, что артиллеристы его не видят. Тогда майор Волощук берет телефонную трубку и вызывает танкового командира. Не прошло и 10 минут, как подошел танк ИС. Я побежал показать танкистам место, откуда виден немецкий пулемет. Вдруг меня оглушило. Это разорвался рядом с танком фаустпатрон. Я подумал: «Заметили, проклятые» — и закричал что было силы танкистам:
— Товарищи, видите на третьем этаже окно со шторой? Там пулемет.
Танкисты с первого выстрела сбили этот пулемет.
После этого я бегом вернулся к своей группе и продолжал бой внутри здания. Мы ворвались в тоннель, по которому проходили рельсы узкоколейки. Света не было; преследуя немцев, мы освещали карманными фонариками рельсы, вагонетки, кабины лифтов и разные темные закоулки. В какой-то маленькой конурке горела тусклая лампочка. Когда мы приблизились, из этой конурки выглянули две молоденькие девушки. Не успел я подумать: «До чего похожи на наших русских» — как они закричали по-русски и бросились нас обнимать и целовать. Это действительно были русские девушки. Девушки сразу сказали, как их звать. Одну звали Рая, другую — Маруся. Они были угнаны немцами из Сталинградской области.
— Родненькие, дождались вас, кончилась наша каторга, — говорили они со слезами на глазах и тащили нас куда-то.
Они обязательно хотели угостить нас пивом. Мы вошли в подземелье, оказавшееся рестораном. Немцы только что убежали отсюда. Выпив с девушками по кружке пива, мы попросили их быть нашими проводниками. Они пошли вперед, показывая нам все подземные норы, в которых могли еще скрываться гитлеровцы. Потом мы простились с этими девушками, поблагодарили их и обещали встретиться с ними на родине.
В Германии стояла весна. Горели леса, подожженные немцами, и хлесткий весенний ветер швырял в нас запахи гари и кипящей в огне смолы. Падали на шоссе обугленные ели. На лице оседали копоть и дым, и каждый метр дороги, каждый камень мы добывали кровью. В этот незабываемый день мы пришли к Берлину, чтобы взять его, чтобы победить. В этот день я радовался как никогда. Несмотря на то, что в течение 4 суток мы не отдыхали, я себя чувствовал бодрым и свежим, как в праздник. Не я один — все.
Вот мы выходим из леса. Командир минометного дивизиона капитан Серый смотрит на часы, потом на карту и говорит:
— До пригорода три с половиной километра. А направо еще ближе, всего 800 метров. Вон виднеется — это уже пригород Берлина, Лихтенраде.
Я стоял на крыле машины и смотрел вперед. За леском виднелись длинные заводские трубы и редкие каменные дома без окон, выкрашенные в желтую краску. Далеко направо впереди горели железнодорожные вагоны — от них в воздухе поднимался густой черный дым, сливавшийся с облаками. Лес, заводские трубы, желтые дома, пожар — все это представляло знакомую картину, часто встречавшуюся на войне. Я совсем не думал, что это уже пригород Берлина. Когда капитан Серый сказал, что до Берлина всего 800 метров, я посмотрел на карту, чтобы самому удостовериться. Да, приблизительно так и есть. Мы идем с юга на север. Вот она опушка леса, полевая дорога. В 300 метрах от нас маленькое немецкое село Биркхольц. От Биркхольца до Лихтенраде 800–900 метров через автостраду. Строго на север по автостраде 3 километра — пригород Берлина Мариенфельде. Туда наш путь.
Заезжаем в село Биркхольц. Населения нет. Пусто. На улице валяются немецкие каски и шинели. Все улицы усыпаны винтовочными патронами, повсюду разбросаны винтовки, гранаты, фаустпатроны. Через каждые 100 метров — деревоземляные завалы с двухметровыми проходами, баррикады из наваленных телег, бричек, ящиков, молотилок, колес, столов и стульев. Возле проходов баррикад лежат трупы немецких солдат, раздавленных гусеницами наших танков, прошедших здесь всего полчаса назад, — мы видим их свежие следы.
Этот маленький населенный пункт немцы собирались превратить в узел сопротивления. Вокруг села нарыты траншеи, окопы, сооружено множество дотов и дзотов. Внезапный удар наших танкистов ошеломил немцев, они убежали, оставив здесь все, что ими было приготовлено для обороны, даже не успели закрыть проходы в завалах и баррикадах.
Воздух контролируют наши истребители. Они помахивают крылами, приветствуя нас.
Проехали Биркхольц. За нами — бесконечные колонны автомашин с пехотинцами, боеприпасами, горючим и продовольствием. Одни поворачивают вправо, на Лихтенраде, другие — влево, на Тельтов. Мы едем, не изменяя курса, прямо на север. Дорога изрыта воронками от авиабомб.
Погода резко изменилась. Облака обложили небо. Стало пасмурно. Будет дождь, это нам на руку.
— Нажми, товарищ, — говорит капитан Серый водителю, комсомольцу Кривенко.
Вот мы перешли первый мост, начали подниматься. Машина Кривенко выскочила на бугор. Отсюда видны желтые и красные кирпичные дома с черепичными крышами.
— Это Берлин? — спрашивает сидящий в кузове красноармеец Киселев.
— Да, это южный пригород Берлина, — говорит капитан Серый.
Видимость такая, что на первый взгляд ничего нельзя было различить, кроме домов. Мы знаем, что там немцы. Еще в 20 километрах к югу от Берлина капитан Серый получил маршрут и боевую задачу. У него на карте простым карандашом была нанесена большая черная точка — место остановки автомашины у этих домов.
Через 15 минут мы будем там. Но вот дома исчезают — перед нами сплошная мгла. Мелкие, теплые, какие-то густые капли дождя обмывают наши лица и руки.
Капитан Серый наносит на карту вторую точку.
Не доезжая до окраины Мариенфельде, он поворачивает дивизион вправо с полевой дороги, чтобы, пользуясь дождем, через огороды и парники выйти к забору у отдельно стоявших домов — к новой точке, отмеченной на карте.
Кривенко добавил газ, и машина рванулась вперед. За Кривенко следовал Роман Скалозуб на трофейном бронетранспортере. За Романом ехала батарея старшего лейтенанта Петрова, за Петровым — батарея старшего лейтенанта Фазлыева и остальные.
Наше внезапное появление на огороде под сильным дождем ошеломило немцев. Подъезжая к забору, мы ожидали, что противник встретит нас здесь огнем, но никто не стрелял. Разведчик Баранов, вспоминая этот момент, говорит:
— Несколько секунд было даже скучно.
Немцы не успели повернуть стволы пулеметов против нас, как наши воины, на ходу спрыгнув с машин, начали крошить их гранатами и расстреливать из автоматов. Из правого крайнего дома выбежали трое, из левого дома — четверо немцев.
— Никуда не убежите — догоню! — громко крикнул разведчик Баранов и побежал наперерез немцам.
За ним побежали, стреляя по немцам из автоматов, наводчики, красноармеец Забаров и младший сержант Голышев. Голышев догнал одного немца и сбил его с ног ударом приклада. Баранов, перерезав дорогу второму, заставил его поднять руки. Остальные немцы были перебиты.
Так были заняты два крайних дома в Мариенфельде.
Мы зашли в один из этих домов. Осмотрев комнаты, спустились в подвал. Здесь нас встретили две испуганные старые немки и немец с поднятыми вверх руками. Когда мы спросили, есть ли у них оружие, седой немец сухо ответил: «Нет» — а немка с большим животом, хозяйка дома, стала клясться, что у них нет никакого оружия, что они не имеют ничего общего с военными. Служанка молчала. При проверке оказалось, что у этого арийца в кармане лежит пистолет, а под постелью — восемь гранат, два фаустпатрона, винтовка и патроны. Седой немец начал дрожать и сразу научился говорить по-русски:
— Не мое, Гитлер дал.
Стрельба на улице не прекращалась. Немецкие зенитки начали обстреливать Мариенфельде шрапнелью, к ним присоединились минометы и пушки. Мы вышли на улицу. К этому времени прошел дождь, облака разошлись и скрылись куда-то далеко за большие дома, за заводские трубы.
На нас смотрело заходящее солнце и поздравляло нас своими алыми лучами с вступлением в район Большого Берлина. Хотя только что прошел дождь, в воздухе стоял запах пороха.
С писарем дивизиона сержантом Яновским мы отправились в соседний дом, в котором уже поместилось управление дивизиона. Дом весь разбит, без крыши, без потолка, в окнах нет даже рам. Кровати и другие домашние вещи — в подвале. На середине двора стоит маленький сарайчик, оборудованный под жилье. Немцы только что покинули его. В плите еще не потух огонь. Здесь я нашел свежие номера берлинской газеты. В газете напечатано вчерашнее выступление Геббельса по радио. Геббельс уверяет немцев, что они войну еще не проиграли, призывает превратить каждый дом, каждую квартиру в очаг сопротивления и надеяться на божью милость.
С огневой позиции старший лейтенант Заремба сообщает: «Немцы контратакуют справа». Вскоре раздаются веселые голоса: «Отбили. Удирают».
К вечеру батарея Зарембы продвинулась на 100 метров вперед, встала на новые огневые позиции в очищенных немецких траншеях на правом фланге. На левом фланге батарея старшего лейтенанта Петрова подавила огневые точки немцев в монастыре, где последнее время был немецкий госпиталь. Батарея старшего лейтенанта Фазлыева тоже двинулась вперед. Так были очищены первые кварталы Мариенфельде. В полночь в наших руках был достаточный плацдарм для дальнейшего штурма города.
«Мы движемся на Тельтов-канал. Немцы сопротивляются яростно, но ничего им не поможет. Напрасно машешь руками, психопат, брехун, безнадежны твои дела, доктор Геббельс», — так записал я в своем дневнике 22 апреля 1945 г., в первый день боев в самом Берлине.
Артиллерия закончила обработку переднего края и перенесла огонь в глубину обороны противника. В это время поднялись и побежали вперед наши автоматчики. Их встретили ружейно-пулеметным огнем уцелевшие в траншеях немцы. Автоматчики залегли на берегу канала. Они ожидали от нас поддержки.
Минометчики не заставили себя ждать. Первая мина упала недалеко от цели. Маленький доворот — и немецкий пулемет замолчал.
Наши разведчики открыли автоматный огонь из окон наблюдательного пункта. Это тоже помогло. Пехотинцы уже плыли в лодках через канал. Немцы выскакивали из траншей и бежали к куче бревен, но и там они не могли укрыться от наших мин. Они побежали в сады — и здесь мины опередили их. Один немец вытащил белый платок и замахал над головой.
С криком «ура», пробежав через траншеи и сады, автоматчики ворвались в первые дома. Саперы бросились наводить мосты. Мы, чтобы не отстать от пехоты, побежали к переправе. Над головами рвались бризантные снаряды противника. На это мы не обращали внимания. Каждый из нас знал, что впереди автоматчики, им нужна помощь. Карабкаясь по обломкам взорванного моста, взвод управления перелез через канал, но тут совершенно неожиданно нас встретили огнем уцелевшие немцы.
С разведчиками, красноармейцем Кучером и младшим сержантом Вагиным, я побежал вперед. Подбежав к брустверу, мы залегли. Поддержанные нашим огнем, автоматчики уже давно дрались на улицах города — там, где-то впереди. Мы слышали голос боя. Этот голос звал нас вперед, он призывал нас не отставать — автоматчикам нужна наша поддержка.
Младший сержант Вагин поднялся и бросился в окоп, за Вагиным бросились вперед и мы. Немцы с искаженными от ужаса лицами подняли руки вверх. Я вырвал у унтер-офицера пистолет, из которого он целился в меня.
Мы подоспели вовремя. Наши автоматчики задержались перед завалом, из-за которого немцы стреляли из пулеметов и автоматов.
Быстрая команда по телефону — и наши мины уже рвутся за баррикадой.
Автоматчики бросились в атаку, и баррикада была взята.
…На огневых позициях все понимали величие этого дня. Старший на батарее взволнованно подавал команды, записывая их в своей карточке. Его восторженное волнение передавалось расчетам.
— Ну-ка, еще одну пошли! — кричит установщик-красноармеец Величко, подавая снаряженную мину заряжающему.
— По берлинским гадам! — командует младший лейтенант Дубовицкий, и расчет громким «ура» провожает свои мины. На минах надписи: «Гитлеру от минометчиков», «Геббельсу от 1-й батареи».
— Смотрите, как быстро наши продвигаются! — кричит командир расчета сержант Мамедов. — Как быстро растет прицел! Скоро уже не будем доставать.
— Так оно и должно быть, — отвечает сержант Федотов. — Не будем доставать — ближе подъедем.
— Отбой! — подает команду Дубовицкий.
Быстро прицеплены к машинам минометы, погружены боеприпасы. Под сильным огнем противника батарея подъезжает к переправе.
Одна за другой на полном газу автомашины с минометами проскакивают мост.
Мне казалось, что сердце Берлина сжимается в судорогах, не выдерживая громовых ударов сталинской артиллерии. Да, я слышал стон Берлина. И меня охватила гордость за свою страну, за мой народ, за партию Ленина — Сталина. И скажу даже — гордость за мою батарею.
На шестой день сражения за Одером, 21 апреля, как и в предшествующие дни, мой танковый взвод был в разведке и имел задачу разведать проходимость маршрута, мостов и наличие огневых средств противника.
На подступах к городу Бух сопротивление немцев было совершенно незначительным. Брошенные исправные машины и другая техника свидетельствовали, что враг поспешно бежал, а трупы его солдат и разбитая артиллерия на огневых позициях убедительно говорили, что наша штурмовая и бомбардировочная авиация поработала здесь неплохо.
Моя дозорная машина свободно продвигалась к восточной окраине города. За машиной следовал и весь разведотряд. Навстречу брели в одиночку гитлеровские солдаты. Подняв руки, они вопили: «Гитлер капут!»
Мы проникли в центр города. Весть о появлении на улицах советских танков облетела кварталы. Из подвалов, убежищ и блиндажей стали выбираться русские, украинцы, французы, поляки, насильно угнанные сюда фашистами. Сначала осторожно, а потом все смелее и смелее подходили они к нашим машинам с красными звездами на башнях.
— Наши пришли, наши пришли! — уже слышалось со всех сторон.
Ветер свободы пронесся по городу. Люди, освобожденные от рабства, шли на центральную улицу. У многих в руках были букеты сирени. То здесь, то там завязывались радостные беседы.
Но мы не могли задерживаться. Командир бригады приказал к исходу дня выйти на северо-западную окраину берлинского пригорода Каров и занять станцию.
Из расспросов жителей я узнал, что на пути нашего движения противник построил четыре баррикады, каждую толщиной в 3 метра; железные рельсы вкопаны глубоко в землю, заложены шпалами и засыпаны камнем и песком. Заминировать подступы к баррикадам немцам не удалось — наше появление оказалось для них неожиданным.
Тут же мы выяснили, что за час до нашего прихода противник оттянул в направлении на Карров до 18 танков и самоходных установок. Правильность этих данных я решил проверить лично.
В 16:00, выехав на западную окраину города Бух, я убедился, что первые две баррикады легко обойти. Мы так и поступили. Наша дозорная машина вышла к железнодорожному мосту, переброшенному над шоссейной дорогой. Однако двигаться дальше мы не смогли. Проход под мостом преграждала третья баррикада. Мин здесь не оказалось, но обойти ее не представлялось возможным: справа — болото, а слева — железнодорожная насыпь, недоступная для танков. К тому же эта баррикада была основательно прикрыта немецкими снайперами, автоматчиками и «фаустниками». Один танкист, на секунду выглянувший из башни, был убит немецким снайпером, засевшим в соседнем доме.
«Фаустники» тоже открыли огонь по дозорному танку, но, к счастью, дистанция была велика, и фаустпатроны до нас не долетали.
Я приказал взводу развернуться и уничтожить засаду. Бой длился несколько минут. Засада была разгромлена, и мы получили доступ к баррикаде. Вызванные саперы очистили путь и разобрали следующую, четвертую, баррикаду, находившуюся в 300 метрах от моста.
Танки двинулись вперед. На шоссе Бух — Каров мы обнаружили свежие следы немецких машин. С утра был дождь, и отпечатки гусениц отчетливо виднелись на влажной земле. Мы тщательно рассмотрели следы и подсчитали, что машин было действительно до 18, как нас и предупреждали. Ясно было, что немцы оттягивают технику для укрепления обороны Берлина.
Мы продвигались далее по маршруту, встречая весьма слабое сопротивление. Кое-где появлялись снайперы и автоматчики, при нашем приближении они разбегались по окрестным садам и огородам.
В 18:30 мы достигли северо-западной окраины пригорода Каров. Здесь оказался концентрационный лагерь, в котором томилось до 2000 советских и польских девушек. Немцы собирались эвакуировать их вглубь Германии, на юг. Мы подоспели вовремя. Замысел фашистов был сорван, охранники лагеря были взяты в плен. Не успел бежать даже комендант лагеря, немецкий генерал. Пехотная разведка захватила его в последний момент, когда он в полной форме садился в автомобиль.
В 19:00 мы заняли станцию. Часть машин держала круговую оборону, остальные заправлялись горючим и боеприпасами.
Таким образом, задача, поставленная командованием на этот день, была полностью выполнена.
Утром следующего дня — 22 апреля в 5:00 — меня вызвал командир роты старший лейтенант Нуждин и сообщил, что мы придаемся одному стрелковому полку, входим в состав штурмовой группы и что в данный момент стрелковый полк ведет разведку боем.
Моросил дождь, слышались недалекие раскаты артиллерийских залпов и трескотня пулеметов и автоматов.
В 6:45 наши танки были уже на исходных позициях для наступления на пригород Панков. Мы расставили машины на заранее намеченных местах, организовали охранение и наблюдение, произвели рекогносцировку в направлении атаки. Главная трудность заключалась в том, что залитые весенним цветом сады и парки этой дачной местности мешали наблюдению, совершенно скрывали цели. На расстоянии 15 метров соседний танк не был виден. Его местонахождение можно было определить только по реву мотора.
Немцы хорошо использовали эту естественную маскировку. Вражеская истребительная артиллерия, а также зенитная, расставленная для борьбы против танков, была сосредоточена на перекрестках дорог, в аллеях, на улицах. Немецкие автоматчики, снайперы и «фаустники» расположились так, что могли подпускать наши танки и пехоту на близкое расстояние и стрелять, оставаясь невидимыми.
Мы пошли в атаку, ведя огонь с ходу. Учитывая, что противник расставил свои огневые средства на перекрестках, мы решили, что направление атаки должно быть прямолинейное. Ориентировались по местным предметам: по трубам заводов, столбам высоковольтной передачи и т. д.
В большинстве случаев танки находились в боевых порядках пехоты, успешно охотившейся за «фаустниками», уничтожавшей их в подвалах, траншеях и разных укрытиях.
Перейдя железную дорогу, мы вышли на северную окраину пригорода Панков. Противник поспешно отступал, бросая машины с военным имуществом и артиллерию. Наши танки огнем и гусеницами давили пушки, машины, превращая их в груды железного хлама.
На перекрестках центральных улиц Панкова немцы, испугавшись обхода танков, бросили десять зенитных и противотанковых пушек. Все они были заряжены и достались нам исправными. Расчеты пушек частично были уничтожены, частично взяты в плен, удрать никому не удалось.
Большую роль во взятии пригорода Панков сыграла наша авиация. С утра до позднего вечера в воздухе не смолкал гул самолетов. Группы самолетов, насчитывающие каждая до 50 машин, сменяли одна другую. Авиация противника отсутствовала в воздухе, появлялись лишь одиночные самолеты, патрулировавшие на большой высоте.
Итак, последний узел сопротивления немцев на пути к Берлину был нами взят. Мы вышли на северо-восточную окраину города.
Густую синеву ночи лизали огненные языки пожаров. Серые развалины зданий мрачно освещались пламенем. Там, за каналом, — Берлин…
Помню, сидели мы тогда у сгоревшей пристройки. Пепелище еще дышало жаром. Синие огоньки гаснущих углей вздрагивали от легкого ветерка. Слышно было, как где-то рядом трещит черепица. Против меня, устроившись на кирпичах обвалившейся стены, полулежал пехотинец. Глаза его были прищурены. Он о чем-то думал и про себя улыбался, выпуская большие клубы табачного дыма.
— А что, товарищ лейтенант, правда, что наши были когда-то в Берлине? — ударяя палкой по дымящейся головешке, спросил сидевший тут же молодой красноармеец.
— Были, и мы будем, — ответил я.
Пехотинец, отмахиваясь от летевшего сверху пепла, приподнялся с кирпичей и громко заговорил:
— Завтра будем. Берлин, вот он — за каналом, я к нему от самой Москвы на своих ногах шел. На Волге ранило, а я опять в строю. Да и махнул к самому Днепру. Тоже пускать не хотели. Они не хотели, да мы хотели…
В густом тумане появилась бледная полоса зари, несколько красных ракет взметнулось в небо. В сторону канала ударили огненные стрелы. Земля задрожала от грома орудий.
Всколыхнулся туман, и над дымящимися развалинами домов поплыл пепел.
Еще били орудия, когда на канале с крутого берега спускали тяжелую плоскодонку.
— Эх, взяли…
— Еще раз, взяли…
Лодка ползла вниз. Несколько человек стояли по пояс в холодной воле. Я и мои разведчики бросились на помощь. Упираясь руками изо всех сил в смолистый борт лодки, я стоял на коленях в жижице грязи и тоже кричал «взяли!». Наша тяжелая артиллерия продолжала свой поединок с дальнобойными орудиями врага. Этот труд под огнем казался священным. Вдруг незнакомый мне старший сержант покачнулся и упал на лодку.
— Ваня, Ваня, — позвал и тронул его за плечи высокий, худой сержант. — Немного не дожил.
Сержант выпрямился и повернулся лицом в сторону немцев. По его щекам катились крупные слезы.
Наконец лодку спустили на воду. Откуда-то появились доски и длинные шесты. Хватаясь за борта, бойцы полезли в лодку. Она тяжело оседала. При каждом неожиданном толчке казалось, что лодка зачерпнет воды или перевернется. Упираясь шестами в дно и загребая досками, 12 бойцов отвалили от берега и медленно поплыли в туман.
— Уходите с берега. Все, все. Вон наверху окопы, туда приказано, — кричал красноармеец комендантской службы.
Все медленно полезли по крутому берегу, провожая взглядом удаляющуюся лодку.
Я со своими разведчиками пошел вдоль берега. Ноги тяжело вязли в топком иле.
Артиллерийский гул стихал. Утренняя заря бледнела в отсветах пожаров. Лодка была уже на середине канала. Ее осыпал град, пуль и осколков. Вода точно кипела кругом. С нашего берега кричали:
— Нажимай, нажимай!
— Еще немного…
— Держись, хлопцы, держись…
Лодка все ближе и ближе к тому берегу. Кто-то из сидевших в лодке выронил доску, которой греб.
— Ранило…
— Ты что, ошалел, что ли, рот-то разинул, не видишь — немец? Вон, вон! — закричал вдруг мой разведчик Бутусов и, выхватив у растерявшегося пехотинца ручной пулемет, открыл огонь по тому берегу. Стреляя, он кричал:
— А… а… гады!
Мы не спускали глаз с лодки. Она была уже в нескольких метрах от того берега. Высокий сержант вдруг очутился по пояс в воде. Ему подали шест. Еще кто-то выпрыгнул. Лодку притянули к берегу. Несколько человек потащили тяжелый канат и закрепили его за ствол дерева. Другой конец каната был привязан на нашем берегу. Переправа была готова. Два бойца, быстро перебирая руками канат, уже гнали лодку обратно. Остальные же ползли по тому берегу Тельтов-канала. Видно было, как ливень пуль прижал к земле ползущих.
К нам подошел майор, командир батальона.
— Зацепились — это главное, — сказал он, глядя на плотно прижавшихся к земле людей на том берегу.
Туман быстро рассеивался. Лучи утреннего солнца скользнули по воде. Гул почти стих. Всюду вдали полыхали пожары. Дым серыми клубками поднимался над громадами зданий.
На воду спустили вторую лодку. Переполненная людьми, она медленно отчалила от берега. За ней вторым рейсом плыла первая лодка.
Немцы еще огрызались. Высокие столбы воды поднимались недалеко от лодок. Раненых осторожно укладывали на поперечные доски и, не замедляя движения, плыли дальше. У берега все быстро выскакивали, карабкались по насыпи, ползли, прижимаясь к земле. Теперь и на той стороне уже строчили наши пулеметы.
Пустые лодки причалили к нашему берегу. Мы бегом бросились к ним. Хотелось скорей перебраться через канал. Шестом оттолкнулись от берега. Лодка, покачиваясь, поползла вперед. На середине канала прямо над головой что-то засвистело. Вода плеснула в лицо, и неприятно зажужжали осколки.
— Вот так душ!
Я оглянулся назад. Это говорил рыжеусый боец. Он утирал рукавом мокрое лицо и улыбался. Борт лодки пробило осколком. В отверстие хлынула вода. Мы быстро заткнули дыру пилотками и стали пригоршнями выплескивать из лодки мутноватую воду. До берега оставалось немного. Запели пули. Шлепаясь в воду, они оставляли после себя расходящиеся круги. Один из бойцов быстро отдернул от каната руку, и по воде алыми кружочками поплыла кровь. Лодка ударилась о берег — все качнулись вперед, с чувством облегчения выпрыгнули на землю. Прижимаясь к земле, бойцы поползли вверх, а я сел, повернувшись лицом к каналу. Теперь можно считать, мы в Берлине.
Как-то сразу представился весь тяжелый путь от Орла, широкий Днепр. И все это далеко, далеко позади. Вспомнились друзья. Где они? Что с ними? Многих уже, наверное, нет в живых, а я здесь, в Берлине. Знала бы моя мать, что ее сын вошел в Берлин!
Причалила и другая лодка. На берег выпрыгнули связисты и разведчики. Тесно прижимаясь к нам, они ждали приказаний.
Я услышал голос командира нашей минометной батареи:
— Телефон поставьте здесь. Скрипниченко, вы передавайте команды телефонисту.
Обращаясь ко мне, командир батареи сказал:
— Ну как, стрельнем?
Я поднялся, и мы, пригибаясь, полезли по крутой насыпи вверх.
Пули просвистели над головами. Пришлось лечь.
Справа и слева, прижавшись к земле, лежали бойцы. Немцы были где-то недалеко. Но куда вести огонь?
Я быстро вскочил, окинул взглядом впереди лежащую местность и камнем упал на землю. Десятки пуль пролетели мимо. Мгновенного взгляда было достаточно: противник — в окопах, метрах в восьмидесяти от нас.
Я приказал разведчикам Шишкину и Бутусову отползти в разные стороны и при разрывах мин на мгновенье вскакивать и смотреть, где появится дымок.
Подали команду. Мина зашуршала над головой, Шишкин крикнул:
— Плюс метров сто.
Полетела другая мина. Она со свистом упала где-то совсем рядом.
— Хорошо, — прокричали одновременно оба разведчика.
— Батарея, четыре мины. Беглый огонь!
Длинными показались секунды напряженного ожидания. Засвистели мины. Одна, другая, и частые-частые взрывы. Дым смешался с землей. Запахло порохом. От звона в ушах разламывалась голова. В висках застучала кровь.
— Даешь Берлин. Ура-а-а!.. — закричал кто-то совсем рядом. — За Родину, за Сталина!
Все подхватили боевой клич и ринулись вперед, в дым.
Наши бойцы врывались в траншеи, дрались врукопашную. Саперы разминировали минные поля.
Метр за метром расширялись наши плацдармы на северном берегу, а тем временем через канал уже наводились мосты.
Немцы в панике выскакивали из окопов и, рассыпавшись по полю, бежали к домам. Кто не успел выскочить, поднимал вверх трясущиеся руки. Мы приказали немедленно вылезти оставшимся в окопах. Пожилой немец поспешил и, вылезая, окованным ботинком уперся в окровавленную грудь раненого. Тот глухо застонал.
— Эх, собаки вы, а не люди, — сказал один из наших бойцов, плюнул и отвернулся.
Стрелки были уже у крайних домов. Оттуда доносилась автоматная перестрелка.
По мелкой ложбинке, пригибаясь от пуль, мы побежали вперед.
— Смотри! Смотри!
У трубы высокого дома взметнулось широкое алое полотнище.
Пройдены Зееловские высоты, позади остался Мюнхеберг. Мы стремительно движемся к Берлину…
На остановках бойцы спрыгивали с машин, нетерпеливо подбегали к табличкам и дорожным указателям, чтобы узнать, сколько осталось до города, и прикидывали, когда дивизион вступит в него. Никто не сомневался, что мы будем в Берлине. Стоял лишь вопрос — когда? Завтра или послезавтра? В те дни нам казалось, что сопротивление противника будет все слабее и слабее. В воздухе уже не висело столько вражеских самолетов, куда реже стал артиллерийский огонь, все чаще и покорнее подымали руки немцы-подростки в широченных шинелях и огромных пилотках, съезжающих на глаза.
По мере приближения к городу в полку завязывались споры: кто первым даст залп по вражескому логову? И как водится, гвардейцы каждого дивизиона были уверены, что первыми дадут залп именно они. Вызывала опасение мысль, что другие полки могут опередить нас, но эту мысль отгоняла уверенность, что танкисты, которые шли впереди, нас не подведут, а мы от них не отстанем. У всех было приподнятое, праздничное настроение. Многие вспоминали битву под Сталинградом, славный путь, который прошел полк с тех пор, вспоминали пророческие слова товарища Сталина и с гордостью говорили: «Вот и на нашей улице праздник!»
Наконец, на пути стали появляться первые дачные поселки. Начинались юго-восточные пригороды Берлина с их маленькими домиками и разбитыми на прусский лад садами. Возле домов стояли немки и немцы, подобострастно улыбавшиеся нам.
До Берлина оставалось не более 10–12 километров. Меня и моих людей стала мучить боязнь, не подошел ли какой-нибудь из наших дивизионов раньше нас на дистанцию залпа. Но нет, все три дивизиона полка были примерно в одинаковом расстоянии от цели.
Перед вечером 22 апреля мы остановились в лесу у пригорода Берлина Уленхорста. На улицах и площадях еще шли горячие бои. Всю ночь гвардейцы Катукова выкуривали немецких «фаустников» и автоматчиков из подвалов и чердаков.
Утром, в 8:00, когда дивизион был уже на северо-западной окраине Уленхорста, меня и командира 2-й батареи старшего лейтенанта Пастухова вызвал к себе командир дивизиона капитан Украинский. По какому-то необычному виду капитана мы сразу догадались, какое получим задание.
— Готовьте данные по Берлину! — сказал он. — Стрелять по Силезскому вокзалу. Огонь вести двумя установками: одна из вашей батареи и одна из второй. Залп дать ровно в 8:30… Ясно?
— Ясно, товарищ капитан! — в один голос ответили мы. — Разрешите выполнять?
Получив необходимые разъяснения, мы побежали на батареи сообщить радостную весть и готовить данные. Радость солдат была безгранична. Люди чуть не плясали. Каждый просил назначить на огневую позицию его орудие. Я выбрал первый расчет командира орудия гвардии сержанта Донченко. Со своим орудием он отличился еще в боях под Белгородом, дал за это время свыше ста залпов и сохранил установку в исправности, хотя на ее железном теле было много пробоин и царапин. Пастухов выделил для ведения огня расчет старшего сержанта Силаева.
За 10 минут до срока обе установки заняли огневые позиции. Противник вел жестокий артиллерийский и минометный обстрел наших боевых порядков. Но данные для стрельбы уже готовы, командиры батарей и огневых взводов заняли места в установках, чтобы лично вести огонь. Направляющие орудий с тяжелыми минами устремились в сторону Силезского вокзала. Все замерли, следя за командиром дивизиона, который стоял тут же с часами в руках. Эти последние минуты были самыми томительными. Вражеский огонь становился все более ожесточенным. Осколки снарядов бороздили воздух, но все смотрели только на своего командира и его часы. Вот он, не отрывая глаз от стрелки, расстегивает кобуру, достает пистолет и подымает его вверх.
— По фашистскому логову, залпом… — громко звучит протяжная команда, — огонь!
Вместе с последним словом гремит пистолетный выстрел. «Катюши» грозно скрежещут, и в сторону немецкого вокзала уносятся огненно-дымные молнии тяжелых реактивных снарядов…
— Ура!.. — радостно кричат солдаты.
Первый залп по Берлину дан!
Приказ о маневре артиллерийских частей к Берлину был получен, когда наши бригады вслед за пехотой торопились к Эльбе. Все было в движении. Противник сопротивлялся слабо, и мы уже готовились к встрече с американцами и англичанами. Берлин оставался где-то в стороне.
Колонны обгоняли юркие штабные машины. — «Стой! Пакет командиру бригады».
«Приказ — на Берлин!» — решили красноармейцы, наблюдая, как шоферы разворачивают боевые машины на восток. Скоро уже все знали, почему развернулась колонна. Стихийно возникали митинги.
Марш-маневр был начат. Навстречу общему потоку пришлось двигаться до Лукау. От Лукау на север маршрут проходил по местам недавних боев гвардейцев-танкистов.
Убрали тенты с машин, проверили автоматы. Ехали настороже. И справа, и слева тянулись леса Форст Барут, а в лесах было много блуждающих немцев.
Ночью за Барутом остановились. Короткий отдых. К утру в подразделениях артиллеристы читали свежий номер дивизионной газеты с лозунгом «Вперед, на Берлин!».
Снова тронулись в путь. В три ряда шла на Берлин могучая советская техника. Тракторные поезда с орудиями большой мощности двигались по обочинам. Их обгоняли легкие ЗИС-2 с минометами на крюках. Сильные грузовики тащили гаубицы и тяжелые минометы.
Оперативные группы бригад, опередив свой колонны, уже вступили в контакт с танками генерал-полковника Рыбалко.
Танкисты ждали нашего огня для того, чтобы форсировать Тельтов-канал.
Сроков, по сути, не было. Все нужно было делать немедленно.
В ходе операций зимы и весны 1945 г. наши штабы научились быстро организовывать работу подразделений при подготовке артиллерийского наступления. Иногда приходилось укладываться в три дня. Но тут не было дней, ни трех, ни двух. Мы располагали всего-навсего 20 часами. За этот срок надо было оборудовать и занять боевые порядки, организовать наблюдение и разведку, спланировать артподготовку и наладить взаимодействие.
Пока командиры производили рекогносцировку, подходила материальная часть. На огневые позиции орудия ставились рядом с танками.
Наступила ночь. С упоением работали на огневых артиллеристы капитанов Гурьянова и Бендера. За 5 часов были отрыты окопы полного профиля.
На КП в Тельтове составляется план, по которому утром тонны металла упадут на Берлин. В основу кладется централизованный массированный огонь. Огонь направляется на военные объекты, узлы сопротивления, на перекрестки улиц, станции метро и железные дороги.
К утру планирование дошло до расчетов.
Вот уже выложены и рассортированы боеприпасы согласно таблице огня. На снарядах и минах надписи: «По Берлину — за Ленинград!», «За Сталина!», «За Родину!».
Приготовления закончены.
— По Берлину — огонь! — скомандовал генерал-майор артиллерии Краснокутский, смотря на часы.
Было 10 часов утра 24 апреля. Сотни командиров повторили команду. Давно ждали этой команды солдаты, шедшие от Москвы, Волги, Ленинграда и Кавказа. Дождались!..
Снаряды прорезали воздух, пророкотали «катюши» — артподготовка началась.
Прямо в садах Тельтова и Рульсдорфа стояли пушки-гаубицы. Война достигла сердца Германии. Страшна была врагу ее нарастающая поступь. Цивильные немцы растерянно и блудливо смотрели на наши орудия, что-то говорили друг другу, льстиво улыбались нашим бойцам: «Тяжелая артиллерия» — а артиллеристы, утирая пот с разгоряченного лица, отвечали: «То-то!»
Немецкое логово сотрясали залпы сталинской артиллерии. 85 минут артиллерийского огня достаточно было для того, чтобы мотопехота начала бой на северном берегу канала. Вместе со стрелками двигались офицеры-артиллеристы. По их сигналам массировался огонь. Три-четыре дивизиона орудий разного калибра, подчиняясь воле командира, обрушивали огонь на те кварталы, где противник еще сопротивлялся. Пока одни стреляли, другие подготавливали огонь.
Бой уходил дальше. Танки вышли на улицы Целендорфа и Лихтерфельде, к железной дороге Бранденбург — Берлин. Плацдарм был захвачен.
Первый день штурма подходил к концу. Через переправы бесконечным потоком шла артиллерия, догоняя танки. Минутные остановки — и в гуще битвы слышны неторопливые солдатские разговоры:
— А, пожалуй, Берлину от нас крепко досталось.
— Что и говорить!
— А ты знаешь, как Сталин сказал? «Артиллерия — бог войны!»
Стягивались силы на плацдарм. В короткие ночные часы снова заводилась пружина наступления.
Утром опять в бой. Из рук в руки передаются листовки «Мы в Берлине!», «Победа близка! Сильнее удары по врагу!».