Я засыпал, как вдруг вбегает к нам в землянку телефонист.
— Ткаченко, быстро бери рацию и давай на машину!
Скоро вышел и наш командир полка, любимец всех гвардейцев подполковник Васильчев. С ним какой-то полковник.
Перед тем как тронуться, подполковник спросил меня:
— Ну как, Ткаченко, радиостанция в порядке?
— В порядке, — говорю, — надеюсь, не подведет, товарищ подполковник.
— Смотри же!
Это он всегда так, для порядка. Накануне мы с радиомастером Щербаком Виталием Семеновичем заменили подработанные лампы, поставили новое питание, все контакты зачистили.
Едем. До командного пункта 3 километра.
Вот и высота. Поворот налево — овраг. Машину — в укрытие, мы — на высоту.
Развернул рацию — через 30 минут у меня уже бесперебойная связь со всеми абонентами.
Душа ликует — наконец-то! а в голове мысли о далекой Сибири. Что сейчас там думает брат, вернувшийся домой после ранения? А что думают все советские люди? Наверное, их думы здесь, с нами, здесь, где немцы всю ночь бросают осветительные ракеты, страшась, как бы русские не застали их врасплох. Что ж, бросайте свои ракеты. Все равно не поможет: ваш час пришел, до него осталась считаные минуты.
В 7 часов 30 минут утра запрашиваем дивизионы о готовности. Докладывают, что готовы.
Все то и дело взглядывают на часы.
Командир полка делает рукой знак: подготовиться. У меня уже все стоят на приеме.
— Огонь!
Все наперебой отвечают:
— Приняли — огонь. Приняли — огонь. Огонь… огонь… Устремляемся к ячейке наблюдения.
Тишину прорезал резкий звук «катюш», а за ними пошло и пошло — весь плацдарм заходил ходуном. Куда ни взглянешь в поле — всюду орудийные вспышки.
Через 30 минут взлетели и рассыпались мелкими искорками сигнальные ракеты. Начался огневой вал. Поднялась пехота.
Докладывают:
— Село Альт-Тухенбанд занято. Перед хутором Хаккенов обнаружены траншеи противника и минное поле.
Я был уверен, что наступление на Берлин началось. И что же! Оказалось, что это всего-навсего разведка боем.
Итак, до наступления остались, видимо, считанные дни. Каждый из нас знает, что вот-вот на Берлин обрушится последний удар. Днем тишина, но ночью по всем дорогам в четыре, пять и шесть рядов двигаются сюда, за Одер, на «малую землю» машины всех систем и марок, пушки всяких калибров, танки, «катюши», мотопехота и просто пехота, пехота, пехота… Все это буквально втискивается в плацдарм. На каждом шагу наталкиваешься на занятные сцены. Вот стоят два майора. Оба гвардейцы, оба сталинградцы, кавалеры нескольких орденов. Один из них — танкист, другой — артиллерист. И оба азартно спорят из-за клочка земли! Что, мол, следует поставить здесь, танк или пушку? И этот незабронированный участочек сейчас еще не знает, станет ли он исходной позицией, с которой танкист даст старт своей машине на Берлин, или быть ему огневой позицией, откуда пушка будет слать уничтожающие снаряды по врагу. Мало земли на «малой земле». Ряд к ряду, сплошным частоколом выстроена и батальонная, и полковая, и дивизионная, и корпусная артиллерия. По всему видно, что подготовлен удар силы невиданной и неслыханной.
Никто не знает, точнее — немногие знают, сколько осталось до первого залпа «катюш», обычно оповещающего о начале артподготовки. Но каждый из нас чувствует солдатским своим чутьем, что уже недолго ждать.
Как будто для того, чтобы согреть своим материнским теплом уставшие мускулы бойцов, выглянуло солнце. Изредка набегает пушистое облако, скользит по золотому диску и уплывает куда-то. Воздух чист, грудь дышит вольно. Кажется, что войны нет и лишь какая-то случайность завела тебя в этот далекий, чужой край. Но на плацдарме продолжается напряженная работа. На пунктах наблюдения ведется фиксация всех движений на переднем крае противника. Оптические стекла прощупывают поля, траншеи, развалины домов.
Сегодня наш полк получил приказ произвести разведку боем и взять военный городок, куда противник подтянул свежие силы.
Наш батальон выстроился на небольшой поляне в нескольких километрах от Одера. В торжественной тишине заместитель командира полка по политчасти вручил лучшему бойцу батальона Знамя Победы.
— Сталин приказал нам водрузить Знамя Победы над Берлином. Клянусь, что приказ вождя будет выполнен. Ничто не остановит нас на пути к фашистскому логову, — сказал рядовой Килин, принимая Знамя.
Еще проносятся со свистом снаряды, и сотрясается от разрывов земля, но уже двинулось вперед высоко поднятое Знамя Победы, и бойцы бросились в атаку. В самые напряженные моменты схватки с отчаянно сопротивляющимся врагом все мы видели красное полотнище впереди.
Килин первым ворвался в траншеи противника, короткой автоматной очередью уничтожил пулеметный расчет. Знамя поднялось над траншеями, но это не конец боя: впереди — строения военного городка.
Взяты уже крайние дома городка. Знаменосец исчезает между развалинами, но через несколько мгновений, весь в кирпичной пыли, он взбирается на полуразрушенный дом, и снова издалека виднеется развевающееся по ветру Знамя. Последние строения очищены, батальон выходит на железнодорожную линию и прочно закрепляется здесь в ожидании приказа.
К нам в часть приехал гвардии генерал-полковник Катуков. Мы встречали его на небольшой полянке. Генерал поздоровался с нами, а потом запросто сказал:
— Сюда, ближе ко мне!
Стройное каре смешалось, и живое плотное кольцо окружило генерала. Катуков смотрел на нас. Его смуглое лицо вдруг озарила веселая улыбка: он увидел много знакомых. Вот он поднял руку. Все замерли.
Он говорил о славных боевых традициях части, о победных днях Курской дуги, о Днестре, Западном Буге, Висле. Глаза его хитро сощурились.
— Нам предстоит еще великое дело…
Все, кто был на поляне, затаили дыхание.
— Нам выпала большая честь, — продолжал генерал, — нанести по приказу Сталина последний удар по врагу, добить его, уничтожить разбойничье гнездо.
День не был указан, и Берлин не был назван. Но генерала поняли все.
Полк в порыве наступления шел вперед и вперед, настигая и уничтожая врага. По дорогам мы видели разбитые, брошенные машины, высокие немецкие фургоны, остановленные в своем бегстве к Берлину. Немцы не могли бежать так быстро, как наступала Красная армия. Бойцы торопились к Берлину, о котором думали еще у стен Сталинграда. Усталые, в бессонные ночи по январскому снегу совершали мы многокилометровые марши, спешили, чтобы на плечах врага форсировать Одер, последний рубеж перед прыжком на Берлин.
Немцы делали все, чтобы задержать наше наступление. Но нас ничто не могло остановить, как зима не может остановить наступающую весну.
И вот Одер, чужой, незнакомый. Бойцы услышали знакомый голос своего бесстрашного командира гвардии капитана Вовченко: «Вперед, товарищи!» Рота переправлялась по хрупкому льду, он ломался под тяжестью человека. На том берегу рота заняла оборону.
Группы немцев натыкались на нас. Мы открывали ураганный огонь. Немцы ложились и не вставали. Слышались крики на чужом языке и стоны раненых. Враг собирал свои силы за железной дорогой, чтобы нанести удар и опрокинуть нас в реку. Бойцы окапывались.
Ночь. В воздухе вспыхивают вражеские ракеты и гаснут; на минуту из мрака возникнет река и снова исчезнет. Проскрипит шестиствольный миномет, ударят дальнобойные орудия, пулемет прорежет смертельным огнем темноту — все сливается в привычный фронтовой гул.
Рассветает, земля поднимается от разрывов снарядов, немецкие самолеты спускаются низко, поливают свинцом.
Из леса вышли немецкие танки. Они били по каменной мельнице, где был расположен наш взвод, которым командовал Недобой. Камни рушились, но люди стояли крепко.
Немецкая рота в сопровождении танков, поддерживаемая огнем минометов и артиллерии, шла против горсточки советских воинов. Вся наша боевая техника оставалась еще на другом берегу. Переправы не было, и каждый понимал: если не удержимся — погибнем.
У ручного пулемета стоял Филипп Черный, юноша из Одесской области, вторым номером — Усманов из далеких казахских степей.
Недобой, огромный, широкоплечий, лежал, крутил усы, выжидая приближения врага.
«Огонь!» — прозвучала команда. Пулемет ударил короткими очередями. Трещали автоматы. Огонь был дружный, но нам все казалось, что этого мало. Мы работали изо всех сил. Капельки пота выступали на лбу.
На мгновенье затих пулемет — убит пулеметчик. Немцы уже у дамбы. Усманов начинает стрелять, но он тяжело ранен. Пулемет опять замолкает.
Тогда встал Недобой и, с пулеметом в одной руке, с противотанковой гранатой в другой, скомандовал: «В атаку, за мной!» Прозвучало славное русское «ура», завязалась рукопашная схватка. Немцы, потеряв около 30 солдат, отступили в лес. Однако немного спустя они снова пошли в атаку. У Недобоя осталось всего четыре бойца — это были Кудака, Вдовин, Ковалевский, Клинцев. Снова застрочил пулемет, снова полетели гранаты. Вот немцы подходят к сараю, вот они уже у колодца. Мы дали красную ракету. «Хоть бы наши с той стороны постреляли», — пронеслось в голове. И вдруг с восточного берега заиграла «катюша», «песня» ее докатилась до нас и окончилась в лесу, где стояли немецкие танки. Радостно забилось сердце. Взвились красная и зеленая ракеты. Мы двинулись вперед, к железной дороге. Там пролегал ближайший путь к вражеской столице.
Наблюдательный пункт нашего дивизиона располагался на левом берегу Одера. Я как артиллерийский разведчик выявлял огневые точки противника. Наутро была назначена атака. С рассветом наша артиллерия открыла огонь, и вслед за тем пошли вперед пехотные части. Я оставил наблюдательный пункт и двинулся вместе со стрелками.
Пехотинцы с ходу захватили первую немецкую траншею, затем с боем выгнали немцев из второй и третьей траншей и, не давая противнику придти в себя, гнали его до села Лоссов.
В горячке преследования наше подразделение вырвалось вперед и оказалось отрезанным от своих соседей.
Командир приказал занять круговую оборону. Мы находились на опушке леса, в лесу были немцы, в траншеях на открытом поле перед лесом тоже были немцы. Решено было прорываться всем вместе полем. С криками «Ура!», «За Сталина!» бойцы дружно бросились к траншеям. Но ураганный огонь врага прижал нас к земле. Пришлось отойти обратно к лесу. Вторая попытка тоже ни к чему не привела; много наших товарищей было убито, а остальные с трудом отползли за кусты. Осталась нас горсточка. Решили двинуться в другом направлении. По одному, по два мы стали перебегать от куста к кусту вдоль леса. Только спустились в балку, а нас там снова встретили вражеские самоходки и пехота. Пришлось залечь. Лежа, я заметил неподалеку небольшой ровик; спустился туда, дозарядил свой автомат и приготовился к драке. Немцы заметили, как я спрыгнул, и поползли ко мне. Уже стемнело, и разглядеть их было трудно, но голос и в темноте не пропадает, а они громко кричали мне, чтобы я, мол, сдавался им по доброй воле. Я подпустил их поближе и дал очередь из автомата, затем другую. Думаю, что не зря, потому что немцы поползли обратно к самоходкам. Все же противник не выпускал меня из виду, и сейчас же одна из самоходок выстрелила по мне два раза. Меня засыпало землей и оглушило. Я решил переменить позицию, надеясь, что дым от разрывов скроет меня от противника. Однако не успел я подползти к другому ровику, как немцы увидели меня и выпустили пулеметную очередь. Я почувствовал, что сильно ранен в спину; вдобавок пуля разбила мой автомат. Кое-как вполз я все же в ровик; слышу, немцы опять приближаются. Было у меня четыре гранаты. Три, одну за другой, бросил в немцев, четвертую оставил себе. Слышу, что-то очень тихо становится. Сперва, было, подумал, уж не ушли ли немцы совсем, потом понял, что у меня в голове мутится, видно, смерть близка. Что ж, тело мое мертвое пусть врагу достанется; но при мне был мой партийный билет и планшетка с данными артиллерийской разведки и картой-схемой расположения рот. Эти документы я никак не мог оставить немцам. Собрав последние силы, я раскопал рукой песчаную землю, положил в эту ямку партбилет и планшетку, накрыл землей и сам лег на это место. Тут я потерял сознание.
Очнулся я на повозке среди мертвых тел. Потом узнал, что меня подобрала наша погребальная команда, сочли за мертвеца. Совсем пришел я в себя уже в госпитале. Слышу, что меня собираются эвакуировать в тыл. Тогда я сразу подумал про свой партбилет — как же, ведь я живой, и он должен быть при мне; нет, ни за что не позволю увозить себя, пока не достану свой партбилет. Я сказал это сестре, она отослала меня к начальнику госпиталя. Начальник госпиталя выслушал меня, но ответил, что никак не разрешит мне идти куда бы то ни было в таком состоянии. Тогда я решил действовать на свой риск. Узнал, что из госпиталя направляется к Одеру машина за ранеными, украдкой залез в нее, и она довезла меня до переправы. Не успел я пройти и несколько десятков шагов, как меня задержали и доставили в штаб чужой артиллерийской части. Я объяснил, куда я иду и зачем. Так как уже смеркалось, меня оставили ночевать. Ночью я старался не подавать виду, что сильно ранен, хотя рана и болела, — очень боялся, что отправят обратно в госпиталь. Утрем мне дали провожатого, и я не без труда добрался с ним до леса, где накануне считал себя уже погибшим. Немцы постреливали довольно бойко, но я не стал ждать прекращения обстрела. Где пригнувшись, а где и ползком я пробрался к заветному рву. Планшетка с партбилетом была цела.
Порадовавшись этому, я оценил обстановку и решил, что раз уж смог выдержать такой путь, мне не стоит возвращаться теперь в госпиталь. Наш дивизион должен быть здесь неподалеку. Лучше я вернусь в свою часть, там подлечусь в санвзводе и вместе с товарищами пойду на фашистскую столицу. А то ведь из госпиталя не скоро выпустят, да и к своим, возможно, не попадешь. На мое счастье попалась двуколка из нашего дивизиона; я узнал ее по синему цвету, в который она была выкрашена. Сопровождавший меня боец окликнул ездового. Ездовой оказался знакомым. Он посмотрел на меня с большим удивлением и помог мне сесть. Он, как и все в дивизионе, считал, что меня уже нет в живых. Заместитель командира по политчасти майор Коссир, к которому я пришел, не сразу узнал меня. Только несколько минут спустя он закричал:
— Это ты, Голуненко?! — и стал всех звать посмотреть на воскресшего из мертвых. Когда меня накормили, обмыли и перевязали рану, майор Коссир предложил отправляться в госпиталь. Я взмолился, и подробно рассказал, как и для чего уже раз расстался с госпиталем.
Майор Коссир выслушал и сказал:
— Я не врач… Но верю, что если так дорожишь честью коммуниста и своей частью — выживешь…
Мне разрешили лечиться при своей части, и в бой за Берлин я пошел со своим старым партбилетом.
Немцы встречались с командиром нашей разведывательной роты старшим лейтенантом Королем еще под Сталинградом, где он впервые прославился как один из самых смелых и хитрых разведчиков. Он служил тогда в нашей же роте, был рядовым, потом сержантом. Запомнились немцам встречи с Королем и на Курской дуге. С тех пор под командой Короля мы натренировались в разведке в самых разнообразных условиях местности — и в голой степи, и в развалинах городов, и в лесах, и в болотах. Но в таких условиях, как на Одере, нам еще никогда не приходилось добывать языков.
Это было в конце марта, после разгрома немцев в Померании. Наша часть вышла к Одеру в районе города Шведт. Здесь вдоль реки тянулись три дамбы. Они были взорваны, вода размыла насыпь и затопила местность. Наши войска занимали уже часть второй дамбы. В другой ее части, отдаленной от нас протоком метров в двести шириной, еще сидели в траншеях немцы. Нам было приказано взять из их траншей контрольного пленного.
Лейтенант Семенов, командир взвода, под командой которого мы выполняли это задание, был учеником Короля; он тоже выдвинулся на войне из рядовых. Как и Король, он всегда придумывал что-нибудь неожиданное для противника. На этот раз он решил перетащить лодки через дамбу, спуститься вниз по течению, прикрываясь от немцев затопленным леском, и высадиться в тылу у них. Место высадки было определено после долгого наблюдения за противником, которое мы вели с первой дамбы. Нас было 18 человек. Мы отплыли ночью в четырех лодках. Каждый разведчик имел автомат, пистолет, шесть гранат, кортик или финку. Мы были уже метрах в тридцати от намеченного места высадки, когда заметили силуэты шести немцев. Один из них сейчас же окликнул нас. Бойцы сжали зубы и налегли на весла. Уже слышно было, как немцы разговаривают, видимо, они спорили, что им делать. Хотя в лодке и не ответили на оклик, стрелять они не решались, очевидно, думали, что все-таки это, скорее всего, плывут свои. Ведь мы приближались к ним со стороны немецкого берега. Когда немцы окликнули нас вторично, мы были уже на таком расстоянии от берега, что могли выпрыгнуть из лодок. Стоя по грудь в воде, мы открыли огонь из автоматов.
Немцы оставили на берегу пулемет и побежали. Один из разведчиков, Головенько, кинулся на затаившегося в кустах немца. Немец выстрелил в него в упор. Раненный в грудь, Головенько ударил немца прикладом по каске и схватил его за глотку. На помощь к Головенько подбежали лейтенант Семенов и сержант Акулов, остальные сейчас же залегли вправо и влево от места схватки, не подпускали сюда противника. Немец оказался здоровенным парнем, из моряков, переброшенных на Одер с Балтики. Сопротивлялся он бешено, но его все-таки скрутили и бросили в лодку.
Задание выполнено, но возвращаться всем сразу нельзя было, немцы могли перестрелять нас, пока мы отплывали бы от берега. Поэтому лейтенант Семенов разместил на двух лотках пленного, взял с собой нескольких раненых бойцов, а мне, Акулову и остальных бойцам приказал оставаться на берегу в качестве прикрытия.
Отбиваясь от немцев, которые начали подползать к нам, мы израсходовали все патроны и гранаты, осталось только холодное оружие — финки и кортики. Лодок с отплывшими разведчиками уже не было видно. Надо было отплывать и нам. Лодок у нас было две. Они стояли у берега в разных местах. На пути к одной из них в пустой траншее появились немцы. Они не подпускали нас к этой лодке. Что делать? В одной лодке всем невозможно было поместиться.
Метрах в четырехстах от того места, где все это происходило, на другой стороне протоки стояла наша 45-миллиметровая пушка. Перед выходом в разведку лейтенант Семенов договорился с артиллеристами, чтобы в случае чего они помогли нам огнем. Артиллеристы заранее пристрелялись по немецкой траншее, у которой мы решили высадиться. Теперь у нас вся надежда была на них.
По воде звук хорошо разносится. Выскочив на обрыв, Акулов закричал так, что артиллеристы сразу поняли, в чем дело. Они сделали по траншее три выстрела. Более метких выстрелов я никогда не видел.
У меня сердце взыграло, когда они с первого же выстрела угодили как раз в то место, где сидели немцы.
Мы сейчас же бросились в реку и по горло в воде подобрались к лодке. Перетащив эту лодку к первой, наша группа благополучно отвалила от дамбы и вслед за лейтенантом Семеновым скрылась в затопленном лесочке.
Не знаю, по каким признакам, но немцы догадались, что этой ночью на дамбе были разведчики известного им еще по Сталинграду Короля. А о том, что они догадались, мы узнали от пленных, которых мы немало выкрадывали здесь на Одере из окопов и блиндажей, бесшумно подплывая к ним на лодках вдоль дамбы.
После жаркого боя, во время которого у каждого солдата было на устах «Даешь Берлин!», мы заняли на своем плацдарме небольшую высоту и сейчас же, несмотря на страшную усталость, стали здесь закрепляться.
Ночью на стороне противника продолжала гореть зажженная во время дневного боя деревня, и в свете пожара видны были немцы, бегавшие по переднему краю. Крики их доносились до наших окопов вместе с гулом машин и танков. По всему видно было, что немцы не успокоились и будут контратаковать.
В 4 часа противник начал артналеты. Он то обрушивал шквальный огонь на тылы, то переносил его на передний край, то снова обстреливал огневые позиции. Потом он двинул на наш батальон танки. Их было больше 30, и за ними шла пехота. Враг был задержан огнем, однако группе немцев в количестве 70 человек удалось прорваться к КП батальона, находившемуся в 200 метрах от переднего края.
Домик, в котором помещался КП, стоял на открытом месте. С двух сторон к нему примыкали сараи. В этот момент они горели. Рядом с домом была мелкая канава, поросшая деревьями. Прорвавшись к КП, немцы заняли эту канаву и стали обстреливать дом, освещенный пожаром. Положение наше было тяжелым, но капитан Шинкаренко спросил спокойно:
— Есть связь с ротами? — и приказал дать Чайку.
У телефона капитан Афанасьев.
— Как у вас дела? — спросил Шинкаренко.
— в порядке, — ответил капитан Афанасьев.
В это время немцы стали подползать к дому и бросать гранаты.
— Все в оборону! — закричал парторг батальона Обухов.
Шинкаренко вызвал огонь минометной батареи. Мы на скорую руку рыли окопчики и отстреливались от противника. На помощь пришла самоходка. Она ударила по канаве, в которой засели немцы. Когда вокруг дома начали рваться наши мины, заместитель командира батальона гвардии капитан Сорокин, высоко подняв в руке пистолет, крикнул:
— Вперед, товарищи, слава Сталину!
Когда я бежал, мне казалось, что мой автомат сам выполняет требование своего хозяина, и я только боялся отстать от моего друга Николая Екимова, бежавшего рядом со мной.
Ни один из прорвавшихся к КП немцев не ушел отсюда живым.
На переднем крае тем временем снова разгорался бой. К высоте, которая отныне должна была оставаться нашей, снова подходили лощиной немецкие танки. После нападения на КП телефонная связь с высшим «хозяйством» была прервана, пришлось переключаться на радио. Связавшись и доложив командованию обстановку, радист вдруг ловит позывные эскадрильи «Ильюшиных».
— Вот это подмога! — с удовлетворением говорит капитан Шинкаренко.
Между летчиками и пехотой завязывается дружеский разговор.
— Марс, Марс… — повторяет капитан Шинкаренко, стараясь перекричать артиллерию. — Уточняю цели… Вражеские танки в количестве до 20 машин в лощине, западнее высоты 10,3, готовятся к контратаке. Сообщите: ясно ли слышали меня?
С воздуха отвечают:
— Понял, понял, цель вижу, иду в атаку…
С помощью наших славных соколов мы отстояли занятую высоту. Когда летчики улетали с поля боя, окутанного дымом горящих танков врага, каждый из нас провожал их благодарным взглядом.
Высота эта, расположенная в 4 километрах западнее Одера в районе Гросс-Нойендорфа, такая крошечная, что у нас на Урале ее и холмиком не назвали бы. Но тут, в низине, она казалась настоящей горой, и немцы дрались за нее с бешеным упорством. В середине марта мы сменили подразделение, которое только что отбило эту высоту у немцев, отступивших на вторую линию траншей.
Склон, на котором окопался наш взвод, был весь изрезан ходами сообщения — новыми, вырытыми нами, и старыми, немецкими, соединявшими траншеи первой линии с траншеями второй линии. Мы начали перекапывать немецкие хода сообщения, но не успели сделать этого, как противник открыл по высоте ураганный огонь из артиллерии и всех видов пехотного оружия, включая фаустпатроны, с которыми мы встретились здесь впервые, и вскоре пошел в контратаку. Была ночь. В свете ракеты, выпущенной соседним подразделением, мы увидели у себя за спиной блеск вражеских касок. Немцы своими ходами сообщения пробрались на высоту, в старую траншею, и из нее спускались уже нашими ходами.
До этого наш взвод понес тяжелые потери под огнем противника. Когда мы заметили подходивших к нам с тыла немцев, в траншее под моей командой было всего трое: Макрушин, Кабацких и Новиков.
Федор Макрушин был мой лучший друг; так же, как и я, он воевал с первого дня войны. После форсирования Одера мы с ним в один день подали заявление в партию, вместе же получили и кандидатские карточки. Он мне очень нравился своей настойчивостью: что скажет, то сделает. О войне он не любил разговаривать. Мы с ним говорили больше о том, что будет после войны. Он очень тосковал по работе, по своему сапожному мастерству. На войне он всему предпочитал гранаты; в своем вещевом мешке, кроме гранат и патронов, никогда ничего не носил. По его примеру у нас многие бойцы выбрасывали из мешков консервы, сахар, чтобы взять побольше гранат. У Макрушина была норма — 18 гранат. Если у него в мешке меньше, он уже начинает беспокоиться.
— Без пищи несколько суток прожить можно, — говорил он, — а без гранат в бою долго ли ты проживешь?
И верно. На высоте гранаты нас только и спасли. Мы забросали ими ход сообщения, по которому бежали забравшиеся к нам в тыл немцы. Четыре немца были убиты, другие выскочили наверх и в панике кинулись по участку, ими же самими заминированному. Мы подобрали после них четыре ручных пулемета, гранатомет с двумя ящиками гранат и три фаустпатрона.
Тут надо сказать о втором бойце — о Кабацких. Он был самый молодой из нас. Он, как только услышал, что у немцев появились какие-то фаустпатроны, всех стал расспрашивать, что это за оружие, как оно устроено. Сам он колхозник-тракторист из Белоруссии, в армию пришел уже в 1944 г. после освобождения его местности. Сначала я думал о нем — бесшабашная голова: в левой руке фонарь, в правой граната, на шее автомат, и один вскакивает через окно в подвал, из которого стреляют немцы, не поинтересовавшись даже, сколько их там. Но оказалось, что этот храбрец — удивительно толковый парень. Какое бы трофейное оружие ни попало к нему в руки — покрутит его, разберет, прочистит и, смотришь, стреляет уже из этого оружия.
Третий, Новиков, был старший из нас по возрасту, типичный старый русский солдат с большими черными усами, по характеру очень тихий человек, но исполнительнее его не найдешь: умрет, но не покинет свой пост.
Трое суток мы удерживали вчетвером свои траншеи. В первую же ночь, чтобы не попасть снова под огонь артиллерии противника, от которого наш взвод сразу же понес большие потери, мы продвинулись вниз по склону в сторону немцев и окопались метрах в сорока от них. Из-за этого мы оказались почти отрезанными от своих. Противник непрерывно вел по высоте такой огонь, что через гребень с той стороны к нам никто не мог пробраться.
Мы отбивались от немцев исключительно гранатами — своими, ручными, трофейными, из гранатомета. Кабацких выпустил из трофейного гранатомета все два ящика гранат, которые немцы бросили во время первой контратаки. Когда боеприпасы были на исходе, мне пришлось сказать, что кто-нибудь должен отправиться за гранатами. Макрушин сказал, что он должен идти, как коммунист. Я уже думал, что не увижу больше своего друга, что посылаю его на верную смерть, но он приполз назад и притащил с собой целый ящик гранат. Одежда его была прострелена в нескольких местах, лямки мешка перебиты пулями, но сам он остался невредим.
Макрушин ползал за гранатами еще один раз, потом нас стали обеспечивать боеприпасами старшина роты старший сержант Костенко и боец Озерский. На четвертый день они принесли нам, кроме гранат, хлеб, консервы, чай. До этого мы все трое суток не имели во рту ни крошки, ни капли воды. В этот же день прислали пополнение — 13 молодых бойцов. Они сначала не верили, что мы вчетвером столько времени удерживали эту высоту, но, присмотревшись к нам, поверили.
Самые трудные бои на подступах к Берлину наша часть вела в излучине рек Одер и Варта, у крепости Кюстрин.
Сначала мы подошли к Кюстрину с той стороны, где местность была затоплена. Там есть дамба. На всем своем протяжении она была занята боевым охранением противника. Когда мы в ночной тьме внезапно появились на насыпи, возвышающейся над водой, немцев, сидевших в боевом охранении, охватил такой ужас, что они не смогли сопротивляться и полностью сдались в плен. Мы достигли окраин Кюстрина и вели здесь тяжелые бои. С утра до вечера над дамбой висели немецкие самолеты, обстреливающие из крупнокалиберных пулеметов единственную дорогу, по которой шло к нам из тыла боепитание и пополнение людьми. Все-таки мы закрепились на окраине города.
В это время другие наши части, сражавшиеся южнее и севернее Кюстрина, переправились уже через Одер и расширяли плацдармы на западном берегу реки для наступления на Берлин. Только у Кюстрина немцы держались еще на восточном берегу Одера. Они называли Кюстрин «ключом Берлина» и дрались за него остервенело.
Рота, в которой я был комсоргом, наступала на здание юнкерского училища, стоявшего на окраине города. Подступы к этому бастиону противника прикрывало несколько дзотов. Дзот, оказавшийся на участке нашей роты, встретил нас пулеметным огнем с короткой дистанции. Роте пришлось залечь, не добежав до дзота около 100 метров.
Это нас страшно ожесточило. Все неудержимо пробивались вперед, а вот тут какой-то проклятый гитлеровский пулеметчик прижал нас к земле — лежим, и головы поднять не можем. Конечно, мы бы смели со своего пути этого пулеметчика, кинувшись всей ротой вперед. Но сколько бойцов погибло бы при этом, не добежав до дзота! Надо было что-то предпринять — и немедленно. Ведь мы лежали на открытом поле в 100 метрах от дзота, под пулеметным огнем, поражавшим одного бойца за другим. И вот мы увидели, что кто-то поднялся, махнул рукой лежавшим рядом с ним трем бойцам, и они тоже вскочили. Все четверо побежали, делая зигзаги, в сторону дзота, из амбразуры которого непрерывно вырывалось смертоносное пламя. Нам сразу стало ясно: эти смельчаки пошли на верную смерть, чтобы открыть путь всей роте.
Впереди, чуть пригнувшись, бежал во весь дух старший сержант Васильев Сергей Михайлович, помощник командира взвода, — это был один из молодых коммунистов нашей роты, уроженец города Очаков. Еще в начале войны раненый Васильев попал в плен, но вскоре убежал от немцев. С тех пор он страшно ненавидел гитлеровцев, часто рассказывал нам, как они издевались над ним, как морили его голодом. Он был хорошим агитатором, слова у него не расходились с делом, солдаты его уважали. Васильев и поднявшиеся за ним трое бойцов упали, немного не добежав до цели. Мы подумали, что все четверо уже убиты, но тут же услышали разрывы гранат и поняли, что смельчаки живы, что они сражаются. Несколько минут продолжался гранатный бой у дзота. Эти минуты, показавшиеся мне вечностью, останутся в памяти на всю жизнь. Мы видели, как Васильев и его солдаты, вероятно, уже раненные, лежа кидали гранаты. Рядом с ними рвались немецкие гранаты. Сколько раз, увидев блеск гранаты, рвущейся в нескольких шагах от лежащих у дзота наших товарищей, я думал: теперь все кончено, теперь они уже мертвые. Но в следующую секунду поднималась чья-то рука, — и опять в амбразуры летела наша, советская граната. Потом вдруг раздался взрыв, над дзотом поднялось темное облако дыма, и все затихло.
Мы знали, что на пути к Берлину будут еще не такие препятствия, как этот дзот, но нам казалось, что теперь уже ничто не может остановить нас. Это чувство овладело всей ротой. Бойцы поднялись и побежали вперед. Приблизившись к развалинам дзота, мы увидели пулемет, который несколько минут назад прижимал нас к земле с такой силой, что нельзя было подняться. Он лежал теперь под грудой бревен, исковерканный, сваленный на бок. Рядом с ним из-под бревен и земли торчала каска одного из убитых при взрыве немцев.
Тут же валялся уцелевший каким-то образом фаустпатрон. Трупы наших героев, уничтоживших этот дзот, лежали в нескольких метрах от дзота. Они были полузасыпаны землей. Нам нельзя было здесь задерживаться, но я все-таки успел отрыть труп Васильева и вынуть из кармана его гимнастерки партийный документ. У меня был друг старшина Николай Медведев, земляк-москвич. Он увидел, что я держу в руках кандидатскую карточку Васильева, и спросил меня, кому я ее отдам, а потом вдруг сказал:
— Знаешь, Миша, я хочу сегодня поговорить с капитаном Лукашевым.
Это был заместитель командира батальона по политчасти. Я не стал спрашивать Николая, о чем он хочет говорить с Лукашевым, догадался сразу. Николай воевал от Сталинграда, но все еще был беспартийным. Как и всем нашим солдатам, ему хотелось идти в бой за Берлин коммунистом, быть таким же, как Васильев.
Капитан Лукашев очень переживал потерю Васильева. Когда Николай сказал ему о своем намерении, Лукашев с горечью ответил:
— Докажи, что ты достоин заменить Васильева.
Николай сказал:
— Я докажу, товарищ капитан.
В это время нас обгоняли танки. Николай попросил у командира разрешение пойти в десант. С группой бойцов он вскочил на броню проходящих мимо танков. Больше я уже не видел своего друга. Он первым из пехотинцев ворвался в Кюстрин.
В Кюстрине приходилось драться так: пока дом не разрушишь, его не взять. Но когда Кюстрин был занят, бои стали еще ожесточеннее. Форсировав с ходу Одер, мы закрепились на плацдарме. Сначала наш плацдарм был крошечным. Поднявшаяся на реке вода грозила потопить нас. Рванувшись вперед, мы расширили плацдарм. Тут части пришлось отражать отчаянные контратаки немцев. Особенно запомнилась мне контратака противника, предпринятая им на рассвете 27 марта.
Немецкие танки шли в два ряда шахматным порядком и на полном ходу вели огонь из пушек и пулеметов. Вслед за танками двигались штурмовые автомашины с пехотой, которая тоже вела огонь на ходу. Огонь противника был настолько массированным, что в каску, поднятую над головой, попадало сразу по нескольку пуль.
Командир нашей роты лейтенант Попелькевич бегал по траншее, подбадривая людей. Ему мешала полевая сумка. Он сбросил ее. Потом ему стало так жарко, что он сбросил и шинель.
— Ждать! — сказал он.
Впереди нас, метров за десять-пятнадцать, было минное поле.
Передний танк двигался прямо на ячейку, в которой стоял боец Кузьмин. Немцы были уже метрах в двадцати от траншеи, а Попелькевич все еще не давал команды. Раздался взрыв. Передний танк подорвался на мине и остановился. На мгновение стрельба со стороны немцев попритихла. Тогда лейтенант скомандовал открыть огонь и сам с первого выстрела поджег немецкий танк, подходивший на выручку к тому, что подорвался на мине.
Из-за утреннего тумана и расстилавшегося по земле дыма от горящих танков вначале невозможно было разобрать, что происходит впереди. Видно было только, что перед траншеей стоит много танков, одни подожженные, другие подорванные.
Находясь от нас на расстоянии 15–20 метров, экипажи подорванных танков не решались выйти из своих машин, ждали буксира. Красноармеец Ткаченко схватил охапку соломы и под страшным огнем врага пополз к танку. Подложив солому под танк, отважный боец поджег ее своей зажигалкой. Когда пламя охватило танк, экипаж его попытался спастись. Один немецкий танкист сразу наскочил на мину, и она разнесла его на куски. Другой едва высунулся из люка и превратился в факел. Мы видели, как он догорал у своего танка.
Ткаченко, вернувшись в траншею, стал собирать солому, намереваясь ползти к следующему танку. Такой способ действия понравился и другим бойцам, но лейтенант Попелькевич запретил его, так как подорванные немецкие танки стояли на минном поле. Покончить с этими танками поручено было саперам.
Мы переправились через Одер ночью по рыхлому весеннему льду и зацепились за дамбу и несколько отдельных домиков.
Чтобы отрезать наши переправившиеся части от тылов, немцы держали под жестоким артиллерийским обстрелом места переправ и сильно повредили лед. Несмотря на это, за ночь удалось переправить на западный берег всю полковую артиллерию и минометы, подбросить продовольствие и боеприпасы. Переправились на ту сторону и штабы всех частей. Командные пункты врылись в дамбу на самом берегу реки.
Наш плацдарм был узенькой ленточкой земли протяжением в три-четыре километра по фронту и от двухсот до тысячи метров в глубину. Одер вскоре начал разливаться, вода подпирала нас с тыла, грозила залить. Ни справа, ни слева соседей поблизости не было. С наступлением оттепели в траншеях по колено стояла подпочвенная вода. Плацдарм был во всех отношениях неудобный, но он был нужен для предстоящего броска на Берлин, и мы удерживали его изо всех сил.
После того как с большим трудом удалось наконец переправить на понтонах танки, самоходную артиллерию и другую технику, начались бои за расширение плацдарма. Немцы не хотели подпускать нас ни на один шаг ближе к Берлину, и пришлось отчаянно драться за каждый клочок земли. Особенно запомнился мне бой за высоту с отметкой 10,3.
Мы, минометчики, поддерживали наступление стрелкового батальона. Всю ночь перед атакой люди были на ногах. Одни возили мины из-под дамбы, а другие под обстрелом противника укладывали их в ниши. Был у нас тогда замечательный ездовой Сидоров. Он все время поднимал бодрость бойцов.
— А ну, налетай, ребята, за огурцами, — весело покрикивал он, подъезжая на бричке к огневой. — Запасай закуски для фрица, а то завтра угостить нечем будет.
Бойцы сидят, пригнувшись, прислушиваются к свисту пуль и разрывам снарядов, наблюдают, откуда огрызается враг, — а раздастся голос Сидорова, и все мигом вскакивают, кидаются к бричке. Никого не надо было подгонять, так как каждый, доведя свой боекомплект до установленной нормы, норовил прихватить про запас еще десяток-другой ящиков. Только и слышишь:
— Дай мне, а то у меня в нише мало.
Стало светать, на востоке показалась зорька. Установив минометы, мы с нетерпением ждем сигнала открытия огня. Все стараются побольше зарядить и очистить мин. Наводчик Братчиков подгоняет сам себя:
— Давай, давай побольше, надо уж так дать фрицу, чтобы почувствовал.
Артподготовка назначена была на 9 часов. Люди никак не могли дождаться этого часа, все спрашивали у телефонистов о времени. Командир роты гвардии капитан Морозов успокаивал нас:
— Скоро, скоро, мои орлы, больше готовьте мин.
Противник как будто догадался о нашем замысле и в 8 часов 30 минут начал бить шквальным артиллерийским огнем. Он бил по всему плацдарму, но нам казалось, что весь огонь противника сосредоточен на наших огневых. Лежа в траншее, мы покрикивали:
— Давай, давай, сейчас и мы тебе пошлем!
Наконец-то «проиграла» «катюша», и по команде ротного, переданной по телефону, раздался голос старшего по огневой: «Расчеты по местам!», хотя расчеты и без того лежали у минометов наготове. Все сразу с жаром закидали мины в стволы. Вдруг у моего миномета разорвался вражеский снаряд. Меня засыпало землей. Я вылез из-под земли, увидел, что наводчика Шикова совсем завалило, и стал быстро разгребать руками землю, чтобы вытащить его. Заряжающего Батищева тоже засыпало, но он сам вылез и бросился мне помогать. Вдвоем мы вытащили наводчика, миномет и продолжали вести огонь, пока Батищев не закричал:
— Товарищ командир, а где третий номер?
Третьим номером был Молошников. Бросились к его окопу. Окоп завален. Стали отрывать. Молошников оказался невредим. Только его отрыли, как он вскочил и зашумел:
— Эх, черт возьми, чуть было не убило. Давай, давай, бросай больше, — и принялись за дело еще горячей.
Раздались крики «ура», пехотинцы поднялись из траншей.
Была подана команда: «Отбой. Минометы на вьюки». Завьючив минометы и набрав мин, сколько можно было, мы побежали вперед за пехотой и вслед за ней ворвались в траншеи противника. Здесь мы увидели свою работу. Братчиков с радостью говорил:
— Хорошо мы его, ребята, угостили.
Вся траншея была завалена трупами немцев. Их тут столько было, что пришлось вытаскивать, — иначе миномет нельзя было поставить.