Коляска

Джо Хилл

один

Уилли ехал впереди, рядом с агентом по недвижимости. Марианна сидела сзади, отвернувшись к окну. Агентша время от времени поглядывала на нее в зеркало заднего вида, наверное, гадая о рассеянном взгляде Марианны и ее мечтательной, отстраненной манере, но говорила Салли Тимперли исключительно с Уилли.

Он изо всех сил старался поддерживать этот разговор, испытывая обиду на Марианну за то, что она заставляет его делать всю работу, и обиду на себя за эту обиду. «Вы из какой части Нью-Йорка? У нас квартира в Бруклине. Чем вы там занимаетесь? Я работаю в компании по цифровому маркетингу. В случае переезда в штат Мэн, вам придется бросить работу? Нет, я работаю из дома с начала ковида, и руководству абсолютно все равно, где находится этот дом — в Нью-Йорке, штате Мэн или на Внешних Гебридах. А как выглядит ваша бруклинская квартира? Ну, это 78 квадратных метров, они обошлись нам дороже, чем этот фермерский дом, который вы нам собираетесь показать, и моя жена потеряла ребенка в ванной. Я сам вытирал кровь, извел целую упаковку салфеток «Лайсол», и теперь кажется, будто мы живем в морге. Спасибочки, что спросили »

Но Марианна удивила его, прервав.

— Я выросла в этих краях. В Брансуике, — сказала Марианна. — Жила в двадцати милях отсюда, и никогда не слышала про Хобомек. Ни разу за всю жизнь. Разве не забавно?

— Это в самой глуши, да, — сказала Салли, снова бросив взгляд на Марианну в зеркало.

— И я никогда не встречала никого отсюда, — продолжила Марианна, как будто Салли не говорила. — Я не знала никого, кто бы знал кого-то из Хобомека. Как будто его не существовало до прошлой недели, пока Уилли не увидел фермерский дом на Zillow.

— В Хобомеке почти одни фермы. Но Уискассет рядом, а Уискассет — просто прелесть. Отличные морепродукты, много магазинов, — сказала ей Салли.

— Может, Хобомек открывается тебе только тогда, когда он тебе нужен, — сказала Марианна.

После этого они ехали молча. Деревья вдоль дороги сильно пострадали от непарного шелкопряда, и ветви были окутаны липкими белыми полотнищами паутины. На каждом дубе тысяча толстых гусениц извивалась внутри этих молочно-белых саванов, слепо пожирая свои умирающие убежища. Уилли попытался представить, каково это — быть закутанным в эти цепкие погребальные пелены, неспособным пошевелиться или закричать, пока по тебе ползает орда гусениц. Последний год сделал его мрачным.

Марианна снова оживилась десять минут спустя, увидев пару, идущую под руку вдоль обочины. Они выглядели так, словно сошли со съемочной площадки мини-сериала по Джейн Остин. Женщина носила белую шляпку-чепец XIX века, которая заключала ее лицо в льняной конус, полностью скрывая черты. Ее сгорбленный и иссохший муж плавал в своей одежде: жестком коричневом сюртуке и черных брюках с трубчатыми штанинами. Старомодный шейный платок пенился у его горла. Его глаза были яркими и испуганными, словно он никогда раньше не видел автомобиля и трепетал перед этим ужасным хромированным видением из будущего. Они проехали мимо, взметнув юбку пыли, и старик прихлопнул рукой по голове, чтобы его соломенный канотье не улетел.

— О, здесь есть амиши? — спросила Марианна. — Может, поэтому я никогда не встречала никого из Хобомека. От Брансуика далеко ехать на лошади с повозкой.

— М-м? Нет, не амиши, — сказала Салли рассеянно, вглядываясь вперед в поисках следующего поворота. — Это Сажатели Греха. Их еще осталось несколько. Они похожи на амишей — или шейкеров — но в то же время и нет. Одно из тех маленьких религиозных движений, которые были куда популярнее, когда люди сами сбивали масло.

— Они до сих пор сами сбивают масло? — спросила Марианна.

— Да. Вы можете купить брикеты в деревенском магазине Хобомека, который, кстати, является местом для шопинга для местных жителей. Прелестный маленький магазинчик. Можете представить, доить коров в девяносто лет? Вот и все, что от них осталось, полдюжины девяностолетних стариков, которые считают молнии аморальными. Это их последнее поколение. Скоро они вымрут.

— Почему их называют Сажателями Греха? — спросила Марианна. — Это не может быть их настоящим именем.

— Нет, так их здесь называют. «Завет Скорбного Листа» — вот их настоящее имя. Они молятся в рощах, а не в церквях. Они сажали деревья, когда впервые прибыли, и их вешали на них гроздьями — сначала пекоты, потом методисты, потом католики. Все по очереди.

— Они использовали грех в качестве какого-то органического удобрения? — спросил Уилли.

Он пошутил, но Салли Тимперли сказала: «Похоже, что так», — повернула руль, и они начали подпрыгивать на длинной, ухабистой грунтовой дороге. — Мы на месте.

Фермерский дом был просторным, двухэтажным строением, словно сошедшим с картины Уайета. Он стоял на самом верху холма, окруженный десятью акрами открытого луга, а лес подступал к нему с трех сторон. Белые сосны высотой с корабельные мачты пронзали невероятно синее небо.

Как только они переступили порог, Салли устроилась рядом с Марианной, и две женщины шли почти плечом к плечу, а Уилли плелся сзади. Ему было любопытно посмотреть, как они поладят. В какой-то момент во время поездки Салли правильно заключила, что продавать дом нужно не ему. Угождать и завоевывать нужно было Марианне.

И пока они осматривали первый этаж, что-то в Марианне, казалось, пробудилось. Это радовало его сердце — это было похоже на то, как она потягивается и зевает, просыпаясь от мирного послеобеденного сна. По профессии она графический дизайнер и понимала в цвете. Она могла бросить на стену светлый цитрусовый оттенок и превратить унылое пространство в нечто с побережья Амальфи. Она могла спасти восьмидесятилетний ящик для упаковки из секонда и переделать его в журнальный столик прямо из каталога Restoration Hardware. А у фермерского дома в Хобомеке уже было так много из того, что ей нравилось: обшивка из сарайных досок, много естественного света, окна размером с двери.

Кухня, на первый взгляд, разочаровала после гостиной с высокими потолками и столовой, отделанной панелями из ореха. Обои были цвета горохового супа, цвета болезни. Пол был отвратительный черно-белый линолеум, отклеивающийся в одном углу. Марианна оттянула его, обнаружив под ним вишневую древесину.

— Зачем кому-то понадобилось закрывать этот чудесный пол? — воскликнула Салли.

— У них была собака, — сказала Марианна, кивнув в сторону задней двери. Внизу была большая створка, достаточно большая, чтобы через нее мог проползти ребенок. — Но у нас нет. Этот линолеум можно снять прямо сейчас. Эта древесина просто светится.

Салли выставила бедро, поднесла большой палец к подбородку, словно женщина, рассматривающая картину в галерее. — Снять и эти обои?

Марианна кивнула. — Нанести свежий слой краски. Кремовый, может быть — что-то, что использует все это солнце. Хотя мне нравится эта большая черная плита. Посмотрите на эти ножки в виде львиных лап. Вы не поверите, сколько за эту плиту можно выручить в Парк-Слоуп.

После этого женщины разговаривали с непринужденным комфортом... вплоть до того, как поднялись на второй этаж. Главная спальня была прямо напротив, лицом к верху лестницы. Узкий коридор, выходящий на лестничный пролет, вел к двум дополнительным спальням.

— Вот ваш домашний офис пока что, — сказала Салли, — и много места для детей, когда начнете. Марианна резко дернула головой, покраснела и быстро отвернулась. Салли потянулась к ее плечу. — О нет, дорогая, что я сказала? Я сказала глупость?

Но даже слезы были в порядке, подумал Уилли. Марианна приняла объятия Салли и улыбнулась, глядя на ее возмущение от их имени — словно где-то можно было пожаловаться на выкидыш Марианны. К тому времени, как они спустились обратно, Салли и Марианна уже смеялись над чем-то, и когда Марианна встретилась с Уилли взглядом, ее взор был ясным и озорным, он почувствовал прилив благодарности. Иногда, когда тебе нужна передышка, мир бросает тебе веревку.

Спускаясь по ступенькам во двор, Уилли свободно дышал, казалось, впервые за много месяцев. Был поздний день, жара спадала, солнце опустилось достаточно низко, чтобы его скрыли сосны, венчавшие вершину холма. Женщины задержались прямо у входной двери, разговаривая с оживлением, которое он счел бы невозможным тем утром.

Он оставил их и побрел, желая увидеть то, что уже мысленно считал своей землей. Эта мысль восхищала и поражала его в равной мере, идея сделать все это своим... Уильям Хэлпенни, тридцатисемилетний сын матери-одиночки, у которой несколько раз забирали машину за долги, которая отправляла его в школу с сэндвичами с майонезом, которая собирала их вещи и переезжала посреди ночи, чтобы уйти от кредиторов.

Уилли видел сарай, когда они подъезжали, к востоку от дома, возле прогалины в лесной полосе. Фермерский дом был в хорошем состоянии, но тот сарай накренился набок, и мохнатая черепичная крыша частично обвалилась. Он стоял как будто будка на платной дороге в стороне от широкой травянистой тропы, уходящей в лес. Его почти наверняка придется снести, но он все равно подошел, чтобы заглянуть внутрь.

Он отодвинул деревянную задвижку, и дверь со скрипом открылась с звуком прямо из третьесортного аттракциона с привидениями. Он вгляделся в темноту, пронзенную пыльными лучами угасающего солнца. Сарай был завален хламом: старая механическая газонокосилка, топор лесоруба, стопка проржавевших банок из-под краски. В углу он увидел ржавые вилы и прошел сквозь низкий дверной проем, чтобы рассмотреть получше. Такая вещь, которую Марианна могла бы почистить, повесить на стену и превратить в искусство. Что-то хрустнуло под его ботинками, и, взглянув, он увидел на полу то, что сначала принял за осколки фарфора. Однако, присев на корточки, он понял, что это были кости мелких животных. Длинный, изящный череп крысы — или, может, летучей мыши — с его выступающей вперед челюстью, усаженной шипами костей, весело ухмылялся ему снизу. Это было нормально. Кости его не беспокоили. Этот сарай десятилетиями стоял на краю леса и, без сомнения, был домом для любого количества падальщиков.

Но когда он поднялся, то встал в паутину, которая растянулась — липкая и цепкая — по его лицу. Он собирался вскрикнуть от удивления, и тут она оказалась у него во рту, со вкусом осени, пыли, насекомых и плесени. Его сознание мгновенно вернулось к дубам вдоль шоссе, задушенным внутри саванов из паутины, кишащим толстыми и голодными гусеницами — ужасное воспоминание. Он смахнул паутину с лица и выбрался оттуда, как раз когда женщины обходили угол дома. Он помахал им и расплылся в большой наигранной улыбке, словно только что не съел бутерброд с пауком.

Прогалина в деревьях открывала широкий зеленый проспект, который спускался по склону холма и скрывался из виду. Он был обсажен древними тисами. Ветви были избиты преобладающими восточными ветрами, создав над тропой темный, колдовской тоннель. И все же там было спокойно, наводило на мысль о нефе разрушенной церкви. Что говорила Салли во время поездки? Сажатели Греха считали, что дикие места более святы, чем любые церкви, построенные человеком? Он думал, в их словах был смысл. Он задавался вопросом, чем там пахнет, представлял сладкий запах сосны, мха и раздавленных листьев. Он не мог чувствовать запахи с тех пор, как переболел COVID-19.

Женщины встали рядом с ним.

— Дорожка для верховой езды, — сказала Салли.

— Эти деревья росли еще до рождения моих бабушек и дедушек и, вероятно, останутся здесь, когда мои внуки будут... — Уилли вспомнил, что внуков у него никогда не будет, и оборвал фразу. Он почувствовал острую потребность сменить тему и сказал: — Никакого непарного шелкопряда. Интересно, почему. Они не любят тис?

— Уверена, непарный шелкопряд любит тис, — сказала Марианна. — Не будь таким обидчивым. И он засмеялся — сильнее, чем того заслуживала шутка, но это было таким облегчением — знать, что он не испортил ее хороший день неосторожным замечанием о внуках.

— Сажатели Греха их посадили? — спросил он.

— Поэтому мотыльки к ним и не притрагиваются, — сказала Марианна, прежде чем Салли успела ответить. — Это запрещено.

Он снова рассмеялся, и когда они пошли обратно к дому, они держались за руки.

Марианна взглянула на сарай. — Что там?

— Кладбище грызунов. Кто-то использовал это место, чтобы уплетать местную популяцию крыс, с изредка теплой, пищащей летучей мышью на десерт.

— Вкуснятина! — воскликнула Марианна. — О каком вредителе идет речь?

— Какая разница? Ему придется искать новое место для обеда после того, как мы снесем сарай.

— Ты оставь этот сарай прямо там, где он есть, мистер Хэлпенни, — сказала ему Марианна. — Нам не нужно, чтобы это что бы там ни было переселилось к нам.

Именно тогда он точно понял, что они переезжают в Мэн.

два

Последние часы перед выкидышем были самыми счастливыми в их браке: у них был хороший, энергичный секс под конец дня, а потом они заказали тайскую еду через Grubhub. Марианна вдруг отчаянно захотела крабовых рангун, блюда, которое она не ела, кажется, много лет. Они смеялись над этим — ее первая беременная прихоть.

Они ели в пижамах, сидя вокруг их массивного старого разделочного стола, еда была разложена на бумажных пакетах, в которых ее привезли. Уилли чувствовал себя хорошо использованным и довольным, ощущение, усиленное парой бокалов саке (клюквенный сок для Марианны). У него была желтая карри, а она ела свои крабовые рангун, и они говорили о том, как поведут своего ребенка в Природный центр Соленого Болота охотиться на крабов в приливных лужах. Уилли почти видел его, мальчика в резиновых сапогах и белой панаме, волосы под ней взъерошенные, коричневато-рыжие, как у матери, лицо серьезное и сосредоточенное, с ведерком в одной руке и пластиковой лопаткой в другой.