Местечко Тульчин в Подолии вряд ли приобрело бы известность, если бы не великолепная усадьба богатых графов Потоцких и не Главная квартира 2-й армии, разместившаяся здесь вскоре после завершения Наполеоновских войн. Главнокомандующий Витгенштейн умел привлекать к себе людей, а главное, умел и любил заботиться о подчинённых. Служить под его началом было почётно и перспективно. Сюда охотно отправлялись молодые амбициозные кавалергарды, лейб-гусары, офицеры свиты по квартирмейстерской части. Вскоре Тульчин сделался чем-то вроде филиала столицы, а концентрация ума и честолюбия здесь – побольше, чем в Петербурге. Тульчинская управа Союза благоденствия оказалась куда радикальнее прочих и пережила его распад. Уже в марте 1821 года было образовано Южное общество. Его лидером был Пестель; участники по-пестелевски делились на три категории: бояре, мужи и братья; управляла обществом Директория (фактически – Пестель). Хотя в начале 1822 года Пестель отбыл к своему полку в Линцы, центром тайного общества оставался Тульчин, где служили Юшневский, князь Барятинский, Бурцев, Ивашев, Басаргин, братья Крюковы, Вольф, куда наезжали по делам службы прочие заговорщики 2-й армии: Павел Аврамов, Лорер, Фохт, Михаил Орлов, князь Волконский.
Из «Записки» государя императора Николая Павловича, 1848 год:
«Сергей Волконский – набитый дурак, таким нам всем давно известный, лжец и подлец в полном смысле».
Евгений Якушкин в письме жене, 1855 год:
«Особенного ума у него действительно нет – хоть и вовсе нельзя его назвать глупым человеком или даже простым. А так себе – человек, каких встречаешь много».
Самарский-Быховец, чиновник, о Волконском, по впечатлениям 1824 года:
«Человек доброго сердца и недалёкого ума».
Странно: три независимых друг от друга свидетеля высказываются об уме князя Сергея Григорьевича Волконского отрицательно, но в разных градациях. «Набитый дурак» – «человек недалёкого ума» – «не особенного ума, а среднего». И почему они выдвигают это качество на первое место? И Николай Павлович, припечатывая своего давнего противника клеймом дурака, как будто забывает, что тот стал генералом в двадцать четыре года, а в тридцать четыре заслужил высочайшую похвалу Александра I за образцовое командование бригадой.
Так дурак он или умный?
Из «Записок» Сергея Волконского, о происшествии на смотре 2-й армии в присутствии государя в 1823 году:
«Когда моя бригада прошла мимо царя, я… услыхал следующие слова, им ко мне адресованные: „Я очень доволен вашей бригадой; Азовский полк – из лучших в моей армии; Днепровский немного отстал, но видны и в нём следы ваших трудов. И, по-моему, гораздо для вас выгоднее будет продолжать оные, а не заниматься управлением моей империи, в чём вы, извините меня, и толку не имеете“».
Это, конечно, предупреждение заговорщику, но и оценка, бесспорно, высокая. Заметим, что воспоминания Сергея Волконского, написанные им в старости, – вовсе не дурацкая болтовня, а продуманное, содержательное, правдивое повествование, автор которого наделён прекрасной памятью, точен в формулировках и весьма неплохо владеет словом.
Нет, на дурня и солдафона он не похож. В чём же дело?
Мы полагаем, что дело не в уме, а в убеждениях. Образ мыслей Сергея Волконского не соответствует ни самодержавному фанатизму царя Николая, ни фанатизму либеральному, свойственному продолжателям дела декабристов. Он не самозабвенный слуга престол-отечества и не прозелит вольных учений. У князя на многое собственный взгляд. А это качество не приветствуется и частенько награждается дурацким колпаком.
Кстати, один дальний родственник Сергея Григорьевича, князь Никита Фёдорович Волконский, был официально назначен шутом при дворе императрицы Анны Иоанновны. Тоже, видимо, за самостоятельность взглядов.
Князь Сергей Григорьевич Волконский
Православный.
Родился 8 декабря 1788 года в Москве.
Прозвища в дружеской среде: Бюхна, месье Серж.
Отец – князь Григорий Семёнович Волконский, генерал от кавалерии, оренбургский военный губернатор, умер в 1824 году. Мать – Александра Николаевна, урождённая княжна Репнина, дочь фельдмаршала, статс-дама, гофмейстерина, дама большого креста ордена Святой Екатерины. Братья: Николай Репнин-Волконский, с 1816 по 1834 год генерал-губернатор Малороссии; Никита, генерал, дипломат, придворный. Сестра Софья, замужем за князем Петром Михайловичем Волконским, другом государя, начальником Главного штаба, впоследствии министром Двора и уделов.
Образование получил домашнее, затем, с четырнадцати до шестнадцати лет, воспитывался в пансионе аббата Нико́ля в Петербурге[176]. В службу был записан ещё в екатерининское царствование, семи лет от роду, сержантом армии. В действительной службе с 1806 года, поручиком лейб-гвардии Кавалергардского полка (его сослуживцы – будущий государственный преступник Михаил Лунин и будущие члены Следственной комиссии Александр Чернышёв и Василий Левашов). Воевал в 1806–1807 годах против Наполеона в Польше и Восточной Пруссии, награждён орденом Святого Владимира 4-й степени с бантом, золотым оружием «За храбрость», золотым знаком участника сражения при Прейсиш-Эйлау. В 1808 году произведён в штаб-ротмистры. В 1810–1811 годах на войне против Турции. В 1811 году пожалован во флигель-адъютанты и произведён в ротмистры. В кампанию 1812 года участвовал в партизанских действиях в отряде генерала Ф. Ф. Винцингероде; в сентябре произведён в полковники. В Заграничном походе 1813–1814 годов был во множестве сражений. За эти кампании награждён орденами Святого Владимира 3-й степени, Святого Георгия 4-й степени, Святой Анны 2-й степени и алмазными знаками к нему, Святой Анны 1-й степени, а также иностранными наградами. В сентябре 1813 года произведён в генерал-майоры с оставлением в свите Его императорского величества. По окончании военных действий путешествовал по Европе; был в Вене при начале Венского конгресса, в Париже во время возвращения Наполеона и его «ста дней». В 1816–1818 годах командир бригады уланской дивизии. В 1818 году временно не у дел, в 1819–1820 годах в отпуску; отправился на юг России, побывал в Одессе, Киеве и Тульчине. В январе 1821 года назначен командиром 1-й бригады 19-й пехотной дивизии в составе 2-й армии Витгенштейна; Главная квартира бригады – в Умани. В 1825 году принял командование дивизией на время отпуска дивизионного командира.
Масон ложи «Соединенных друзей», «Сфинкса» и «Трёх добродетелей».
В конце 1819 года, в бытность свою в Киеве, вступил в контакт с участниками Союза благоденствия и вскоре сам сделался его членом, а позднее и членом Южного общества.
В ноябре 1825 года женился на Марии Николаевне Раевской.
Приказ об аресте подписан 30 декабря 1825 года. Доставлен в Петербург, заключён в Петропавловскую крепость.
Осуждён по I разряду, приговорён к 20 годам каторги, срок сокращён до 10 лет.
Приметы: два аршина восемь с четвертью вершков[177], лицом чист, глаза серые, лицо и нос продолговатые, волосы на голове и бровях темно-русые, на бороде светлые, имеет усы, корпусу среднего, на правой ноге, на берце, имеет рану от пули, зубы носит накладные при одном натуральном переднем верхнем зубе[178].
Отправлен закованным в Сибирь, отбывал каторгу в Николаевском заводе, Благодатском руднике, Читинском остроге и Петровском заводе. В 1835 году освобождён от каторжной работы и обращён на поселение в Петровском заводе, затем в селе Урик Иркутской губернии, с 1845 года жил в Иркутске. После амнистии 1856 года восстановлен в правах, без возвращения титула (княжеский титул дарован детям). Первое время жил в Москве, выезжал за границу, с весны 1865 года жил в селе Воронки в Черниговской губернии.
Умер 28 ноября 1865 года.
О роде князей Волконских следует сказать два слова. Род исключительный по своей знатности. Князь Сергей Григорьевич – единственный из декабристов (кроме скромного князя Валерьяна Голицына), кто мог бы поместничать с Трубецким, ибо до высших служебных чинов поднималась его родня и по отцовской, и по материнской линии. Князья Волконские и Репнины возводят себя к общему предку с Оболенскими и Барятинскими – князю Юрию Тарусскому, а через него к святому благоверному князю Михаилу Черниговскому, потомку Рюрика в десятом поколении, убиенному в Орде в 1246 году. В последующие два столетия родословие Волконских сбивчиво, но со времён московского государя Василия Ивановича они всё время присутствуют на государевой службе. Род разделился на три ветви; к старшей принадлежит вышеупомянутый князь Пётр Михайлович; Сергей Григорьевич – ко второй. Среди его предков по отцовской линии два думных боярина, остальные представители этой ветви выше стольника и генерал-аншефа не поднимались. Более успешной по местническим меркам была материнская линия: князья Репнины, ветвь Оболенских. Здесь будущий декабрист мог похвалиться супротив предков Трубецкого двумя Репниными – боярами при Иване Грозном, тремя – при Романовых, да ещё двумя генерал-фельдмаршалами при Петре Великом и Павле Петровиче. Последний из сих достигших высшего государственного чина – дед будущего декабриста, князь Николай Васильевич Репнин, оказался и последним в роде, его титул был передан старшему внуку Николаю Григорьевичу Репнину-Волконскому, брату Сергея.
Имея такую родословную, князь Сергей Григорьевич при начале карьеры не мог не ожидать самой блестящей будущности. В случае же служебной неудачи в рядах заговорщиков ему тоже было обеспечено одно из первых мест.
Из «Записок» Сергея Волконского:
«Познакомившись с семейством графини Потоцкой-Тульчинской, я был приглашён… посетить Тульчин во время обычного туда съезда на Масленице. Это пребывание в Тульчине ввело меня в круг людей мыслящих и мечтавших о преобразовании внутреннего быта в России… Я вступил в тесную связь с Пестелем и с Юшневским, председательствующими Южной думы этого общества».
В Тульчине состоялось главное событие его жизни – знакомство с Пестелем. Да, пожалуй, так: главнее, чем даже женитьба. Ибо это знакомство определило и его собственную судьбу, и судьбу его будущего семейства на три с лишним десятилетия вперёд.
Из «Записок» Сергея Волконского:
«Общие мечты, общие убеждения скоро сблизили меня с этим человеком и вродили между нами тесную дружескую связь, которая имела исходом вступление моё в основанное ещё за несколько лет перед этим тайное общество под названием Союз благоденствия».
Из показаний Николая Басаргина на следствии о Волконском:
«Преданный совершенно полковнику Пестелю, который завладел им преимуществом своих способностей».
Басаргин нашёл точное слово – «преданный». В характере месье Сержа присутствовало это коварное качество – преданность тому, кого признал над собою первенствующим. Именно не идеям, а лицу. В юности он – преданный сын своей матери; во всех коллизиях войны сохранял преданность партизанскому командиру Винцингероде; и вот теперь вновь нашёл того, кто достоин неколебимой верности.
Князь Волконский никогда не стремился быть первым, его роль – надёжный, незаменимый второй. И ещё: он человек не разговоров, а действия. Поэтому в Союзе благоденствия, обществе по преимуществу говорильном, он не мог заметным образом проявить себя. Но в 1821 году оный союз распался, породив в предсмертной конвульсии Южное общество. Звезда Пестеля уверенно восходила тогда над тульчинскими холмами. Как раз в это время генерал-майор князь Волконский получил бригаду в составе 2-й армии.
«Сто прапорщиков хотят переделать Россию» – эту едкую характеристику декабристского заговора приписывают Александру Сергеевичу Грибоедову, и в ней, кроме грибоедовского остроумия, присутствует изрядная доля истины. В Петербурге, в Тульчине, в полках и артиллерийских бригадах 1-й и 2-й армий брожение умов и жажда деятельности захватывали в основном офицерскую молодёжь. В решительный момент в строю мятежных войск на Сенатской площади не окажется ни одного офицера чином выше капитана. Между тем для успеха военного переворота (к коему уже явно склонялись лидеры движения) требовалось как минимум семь-восемь полков в столице и не меньшее количество на Юге, следовательно, необходимо было участие полковых командиров и генералов – командиров бригад и дивизий. Но чем выше поднимались участники тайных обществ по служебной лестнице, тем прохладнее становилось их отношение к заговору. К началу 1822 года в Южном обществе состояли два строевых генерала: дивизионный командир Михаил Орлов и бригадный – Волконский. Но Орлов был слишком отдельная фигура: под началом полковника Пестеля действовать бы не согласился, сам же арию вождя не вытягивал. Племянник екатерининского временщика и в недавнем прошлом любимец царя Александра, он вообще не понимал конспирации и своими вольными действиями привлёк к себе и своему окружению пристальное внимание властей. Результатом стала передряга в его дивизии, о которой мы кратко рассказывали в главе про Пестеля, а затем и отрешение самого Орлова от командования. В это же самое время и Пестель отправился из Тульчина к полку в Линцы. Южный круг заговорщиков раскололся. Князь Волконский – верный человек! – не раздумывал долго: остался в Пестелевой обойме. С лета 1822 года он – главная опора Пестеля в войсках, его полномочный представитель на встречах с соратниками-соперниками в Киеве, Москве, Петербурге. Второй человек в заговоре, незаменимый и очень надёжный.
Выше мы обмолвились, что преданность – качество коварное. Преданный характер идёт по избранному пути без рассуждений, а это иногда плохо для дела. В 1824 году князь Сергей испросил отпуск для поправки расстроенного здоровья и уехал на Кавказские воды. По правде сказать, со здоровьем у него было всё в порядке, но в сердце сидела заноза по имени Марья Николаевна Раевская. Дочь генерала от кавалерии, правнучка Михайлы Ломоносова, приятельница поэта Пушкина, вдохновительница польского поэта Олизара. Влюбчивый месье Серж до этого имел немало сердечных историй, но на сей раз решил твёрдо: жениться или искать погибели на Кавказе. О сватовстве стал хлопотать через давнего приятеля, того самого Михаила Орлова, три года как женатого на старшей сестре Марьи Николаевны, Катерине. В ожидании ответа отбыл на Кавказ и там повстречался с Якубовичем.
Прямолинейный Волконский видел в нём храбреца и дуэлиста – следовательно, человека, не способного ко лжи. Пожалуй, так оно и было, ибо Якубович не лгал, а просто до самозабвения увлекался фантазиями, рождавшимися в его простреленной голове по всякому поводу. Зная отчаянность его натуры, князь предположил в нём единомышленника – и Якубович тут же принялся играть с князем в конспираторы. Князь поинтересовался, существует ли заговор в Кавказском корпусе. Ещё бы! – воскликнул Якубович. – Как не быть?! Половина офицеров давно в тайном обществе, да и сам командующий Ермолов.
Ноздрёв, да и только! Ничего ведь этого не было, или почти ничего. Но Волконский поверил и сообщил Пестелю и прочим.
Из «Записок» Сергея Волконского:
«Это меня ободрило к большей откровенности, и я уже без околичностей открыл Якубовичу о существовании нашего общества и предложил, чтобы Кавказское общество соединилось с Южным… Якубович мне отвечал: „Действуйте, и мы тоже будем действовать, но каждое общество порознь… В случае неудачи вашей мы будем в стороне, и тем будет ещё зерно, могущее возродить новую попытку. У нас на Кавказе и более сил, и во главе человек даровитый…“».
Надежда на поддержку боевого Кавказского корпуса существенным образом подтолкнула южан к разработке плана военной революции.
Меж тем дело князя в семействе Раевских приняло благоприятный оборот. Отчасти тому способствовало сложное имущественное положение Раевских: три дочери на выданье, а имения обременены долгами; за князем же Волконским числилось более тысячи душ в Нижегородской губернии и полтысячи в Ярославской (правда, тоже не без долгов), да ещё десять тысяч десятин земли в губернии Таврической. 11 января 1825 года в Киеве князь Сергей Волконский и девица Мария Раевская обвенчались. Через год, 2 января, у них родится сын Николай. Но князю Сергею не суждено было увидеть своего первенца.
Получив известие об аресте Пестеля, он отвёз жену в Болтышки, киевскую деревню Раевских, а сам вернулся к дивизии. Ни о каком мятежном выступлении в отсутствие Пестеля князь не помышлял, несмотря на сигналы из Василькова. 30 декабря от невских берегов на юг помчался фельдъегерь с приказом о его аресте. Генерал-майор Волконский был вызван в штаб 2-й армии, 5 января арестован и 14 января доставлен в Петербург.
Из всех мест декабристской каторги самым тяжёлым был Благодатский рудник. Восемь осуждённых, первыми отправленные из Петропавловской крепости в Сибирь, – Сергей Трубецкой, Сергей Волконский, Артамон Муравьёв, Василий Давыдов, Евгений Оболенский, Александр Якубович, Александр и Пётр Борисовы. Они были доставлены туда 25 октября 1826-го и пробыли до 20 сентября следующего года. В феврале к ним в Благодатск добрались Екатерина Трубецкая и Мария Волконская.
О мытарствах княгини Волконской, о её тяжёлом расставании с отцом, о разлуке (как оказалось, навечно) с ребёнком, о тяготах пути и проблемах обустройства в каторжном селении хорошо известно. Приведём лишь несколько цитат из писем родным, причём Мария Николаевна старается не слишком пугать и без того убитую горем свекровь и других близких (оригиналы по-французски).
12 февраля 1827 года:
«Я наконец водворена в том селении, где мой обожаемый Сергей… Не могу передать вам, как исхудал и как болезненно выглядит мой бедный муж. Его здоровье меня тревожит…»
12 марта:
«Умоляю вас, милая матушка, пишите ему исправнее; уже один вид вашего почерка – утешение для него…»
4 июня:
«Я привыкла к климату, к образу жизни и даже к людям, окружающим меня. б…с Мне кажется, что до Благодатска я вовсе не жила, потому что только здесь я научилась понимать всю ценность жизни».
18 июня:
«…Его здоровье сильно беспокоит меня, оно всё никак не восстановится б…с зачастую, оставив его как будто здоровым, я через три дня нахожу изменившимся, ослабшим… боль в груди изнуряет его. б…с Вообразите, ведь он выехал из Петербурга, едва оправившись от воспаления в лёгких… Р. Ѕ. Будьте добры, милая матушка, пришлите мне банок и искусственных пиявок… Здесь нет ни того ни другого, а болеют часто».
2 сентября:
«Я по-прежнему вижу Сергея раз в три дня; как ни редки и как ни стеснены эти свидания, они очень облегчают наши страдания. Подле Сергея я счастлива, но, не видя его, чувствую себя невыразимо одинокой; только письма родных дают на несколько минут успокоение».
9 сентября:
«Вчера комендант сообщил, что послезавтра нас отправят в Читинский острог. Я этому очень рада: местность, где мы теперь живём, летом совсем нездорова; сильный зной производит ужасную заразу, а крайняя сырость в рудниках очень вредна для здоровья мужа».
В Чите и Петровском заводе жизнь мало-помалу наладилась. В 1829 году, после смерти Александрин Муравьёвой, последовало милостивое разрешение жёнам проживать совместно с мужьями в пределах тюремной ограды. Можно стало немного хозяйствовать. В 1832 году Волконский по ходатайству матери был избавлен от каторжных работ и с увлечением занялся сооружением на тюремном дворе парников и выращиванием всякого огородного овоща. Видно, уже тогда в нём заговорил рачительный хозяин-земледелец, каковым он сделался на поселении.
Сын Николенька, оставленный на попечение близких, умер, прожив на свете всего два года. В Петровском заводе и на поселении у Волконских родились ещё дети, из них до взрослых лет дожили сын Михаил (Мишель) и дочь Елена (Нелинька): обоим была уготована долгая и нелёгкая жизнь.
В 1835 году бывший князь вышел из тюрьмы и был поселён сначала при Петровском заводе, но вскоре последовало разрешение переехать в Урик, близ Иркутска. С 1837 по 1845 год Волконские жили там, а летом – и на заимке под названием Камчатник, в двух верстах от Урика. Затем получили дозволение поселиться в Иркутске, где обзавелись порядочным домом.
Из письма Марии Юшневской Ивану Пущину, 1847 год:
«Дом у них прелестный, на горе поставленный, вид из окошек богатейший, из каждого окошка другой… Иркутск со всех сторон виден: окрестности города, река Ангара, Иркут, всё вблизи кажется. Просто чудеса, какое место выбрано для дома».
Мария Николаевна насадила у дома цветник с камелиями и розами и сделала их дом центром светской жизни. Сергей же Григорьевич держался несколько в стороне от общества декабристов и иркутского образованного круга. Образ его в глазах современников обрисовывается теперь чертами странноватыми, едва ли не предосудительными.
Николай Белоголовый, из «Воспоминаний сибиряка о декабристах»:
«…Он как-то резко порвал связь с своим блестящим и знатным прошедшим, преобразился в хлопотливого и практического хозяина и именно опростился, как это принято называть нынче… Водил дружбу с крестьянами; летом пропадал по целым дням на работах в поле, а зимой любимым его времяпровождением в городе было посещение базара, где он встречал много приятелей среди подгородних крестьян и любил с ними потолковать по душе о их нуждах и ходе хозяйства… В салоне жены Волконский нередко появлялся запачканный дёгтем или с клочками сена на платье и в своей окладистой бороде, надушенный ароматами скотного двора…»
В 1856 году Волконскому были возвращены права дворянства, а детям дарован княжеский титул. Местом жительства было определено Петровское-Зыково (тогда подмосковное село, теперь почти центр столицы), но жил бывший князь по большей части в самой Москве.
Из воспоминаний Николая Белоголового:
«Я нашёл его хотя белым, как лунь, но бодрым, оживлённым и притом таким нарядным и франтоватым, каким я его никогда не видывал в Иркутске; его длинные серебристые волосы были тщательно причёсаны, его такая же серебристая борода подстрижена и заметно выхолена… Он стал гораздо словоохотливее и тотчас же начал живо рассказывать мне о своих впечатлениях и встречах, особенно за границей; политические вопросы снова его сильно занимали».
В 1863 году скончалась Мария Николаевна. Сергей Григорьевич к тому времени страдал ногами и почти не мог ходить. Овдовев, он перебрался в имение дочери и зятя Воронки Черниговской губернии, где и умер.
Бывают люди, не особенно заметные: нет у них ни импозантной внешности, ни яркого характера, не совершают они отчаянных поступков. Однако дело своё знают, и задним числом выясняется, что на них-то всё дело и держалось. Таким малозаметным, но незаменимым человеком в Южном обществе был Юшневский, генерал-интендант 2-й армии, говоря современным языком – начальник тыла.
Алексей Петрович Юшневский
Вероисповедание православное.
Родился 12 марта 1786 года.
Отец – Пётр Христофорович Юшневский, из польских дворян, служил по таможенной части; умер до 1826 года в должности начальника Дубоссарского таможенного округа. Мать – Наталья Ивановна, урождённая Матвеева. Отцом куплены имения в Подольской и Киевской губерниях, всего за ним числилось более 700 душ крепостных. Братья: Семён и Владимир. (Семён был арестован в январе 1826 года, но суду не предан и через полгода по высочайшему повелению выпущен под надзор.)
Обучался дома, а также в Благородном пансионе при Московском университете и затем в самом университете, но курса не окончил. С 1801 года на службе в канцелярии подольского гражданского губернатора; в 1805 году переведён в Коллегию иностранных дел, более трёх лет служил в Петербурге. В 1808 году, во время войны с Турцией, направлен на театр военных действий, переводчиком миссии в Молдавии и Валахии (официально «состоял при председательствующем в диванах» этих двух княжеств). В 1809 году произведён в чин коллежского асессора. В 1811 году назначен секретарём при председательствующем. По завершении войны с Турцией в 1812 году определён секретарём в штат начальника Бессарабской области. За службу в Молдавии, Валахии и Бессарабии награждён орденами Святого Владимира 4-й степени и Святой Анны 2-й степени. В 1813 году надворный советник. В 1814 году уволен по прошению от дел. В 1816 году вновь принят на службу в Коллегию иностранных дел с причислением к главнокомандующему 2-й армией по дипломатической части; прибыл в Тульчин. В 1819 году произведён в коллежские советники и вскоре назначен генерал-интендантом армии с переименованием в военные чиновники 6-го класса. В 1820 году за отличие произведён в чиновники 5-го класса, в 1823 году в чиновники 4-го класса (чин, равный генерал-майору) и награждён орденом Святого Владимира 3-й степени.
Прекрасный музыкант: пианист и альтист.
С 1811 (или 1812) года был женат на Марии Казимировне, урождённой Круликовской, по первому мужу Анастасьевой.
Член Союза благоденствия и Южного общества.
Арестован 13 декабря 1825 года. Доставлен в Петербург 7 января 1826 года, заключён в Петропавловскую крепость.
Осуждён по I разряду, приговорён в каторжные работы вечно, срок сокращён до 13 лет.
Приметы: рост два аршина шесть с половиною вершков[179], лицом бел, нос посредственный, волосы на голове и бровях темно-русые, с просединою, на бороде и усах рыжеватые, глаза карие, на правом плече природная бородавка, на левой ноге ниже колена рубец и пятно. На обеих ногах, кроме большого, все пальцы кривые, а на правом глазе на реснице нарост, зубов нет шести[180].
Отправлен из Петропавловской крепости в Шлиссельбург, оттуда через год с небольшим в Читинский острог, затем в Петровский завод. С 1839 года жил на поселении близ Иркутска. Умер в селе Оёк при отпевании Фёдора Вадковского 10 января 1844 года.
История женитьбы, как и вообще всё, касающееся частной жизни Юшневского, скрыта от посторонних глаз. Между тем Мария Казимировна, набожная католичка, ради Алексея Петровича пошла на разрыв с первым мужем, а затем добилась и развода, что в те времена было невероятно трудно. Второй брак её был счастливым, но, увы, бездетным. Дочь от первого брака Софья выйдет потом замуж за известного художника-портретиста Карла Рейхеля[181] и вместе с мужем и детьми переедет поближе к овдовевшей матери, в Иркутск.
В Тульчине Юшневский вступил в Союз благоденствия, как предполагается, в 1819 году; о его деятельности в этом обществе мало что известно. Но в 1821 году, когда князь Волконский и Бурцев привезли из Москвы весть о роспуске Союза благоденствия, именно Юшневский, по свидетельству Пестеля, «проговорил свою речь, которая… самолюбие каждого подстрекнула», результатом чего стало образование Южного общества. Юшневский был избран одним из его директоров. В 1822–1825 годах он участвует во всех съездах южан, во всех действиях Тульчинской управы. Он – верный друг и поистине правая рука Пестеля, более того, его око в Главной квартире армии после отбытия самого Пестеля в Линцы. Он – единомышленник вятского полковника во всех теоретических вопросах: о республиканском строе, о принципах будущего государственного устройства, о необходимости истребления императорской семьи. Возможно, он даже немного соавтор «Русской правды»: Пестель плохо владел литературным слогом и не раз просил Юшневского, вращавшегося когда-то в Петербурге в кругу дипломатов и литераторов, поправить тяжеловатый текст. Разумеется, он участвовал в разработке плана военного переворота и, как интендант, наверняка готовил для него материальную базу. Но эта часть его деятельности покрыта особенно плотным мраком.
Неудивительно, что роль Юшневского в заговоре стала известна властям ещё до декабрьских событий: его имя названо в донесениях Шервуда и Майбороды.
Арестован и допрошен в Тульчине 13 декабря 1825 года; на допросе всё отрицал, обыск у него на квартире результатов не принёс.
Из показаний Юшневского на первом допросе:
Вопрос. Давно ли вы известны о тайном обществе, к коему принадлежите вы, и какое именно принимаете в оном участие?
Ответ…Имею честь объяснить, что ни о каком тайном обществе не знаю, ниже ни к какому не принадлежал и не принадлежу, следовательно, и участия никакого не принимаю.
Вопрос. Нет ли руки вашей писанных сочинений о преобразовании всего или части государства, или же не поправляли вы какие-либо статьи собственной рукою подобного сочинения и в чем оное состоит?
Ответ…Таковых не сочинял и никаких не поправлял, и потому не знаю ни о каких.
Расположенный к Юшневскому главнокомандующий 2-й армией Витгенштейн пытался вызволить своего генерал-интенданта. Но 24 декабря в Тульчине узнали о «происшествии» в Петербурге. Вскоре прибыл фельдъегерь с предписанием доставить в столицу «под верным присмотром» Пестеля и его присных. Участь Юшневского была решена. Оснований для сурового приговора более чем достаточно.
Мария Казимировна последовала за мужем, но преодолеть правительственные препоны ей удалось не сразу. На ходатайство об отъезде вместе с дочерью, тогда ещё незамужней, дозволения не последовало. Четыре с лишним года в прошениях и ожиданиях; дочь вышла замуж; Марье Казимировне было разрешено ехать одной. После пятилетней разлуки, в августе 1830 года, она встретила своего суженого на дороге из Читы в Петровский завод, куда как раз в это время переводили государственных преступников.
Из письма Марии Юшневской деверю Семёну Юшневскому, 27 сентября 1830 года:
«Я ужаснулась, любезный братец Семён Петрович, увидя моего мужа, так он похудел, одна тень его осталась. Не жалуется, чтобы страдал какою-либо болезнью, но спит очень мало и почти ничего не ест; я боюсь, чтобы не впал в чахотку».
Девять лет они прожили в Петровском заводе. В 1839 году Алексей Петрович был переведён на поселение. После непродолжительной смены мест Юшневские осели в деревне Малая Разводная, в пяти верстах от Иркутска. Дом построили над обрывистым берегом Ангары, в соседстве товарищей по ссылке Артамона Муравьёва и братьев Борисовых. Развели огород, где выращивали тыквы и неведомую в Сибири кукурузу, которую Алексей Петрович ужасно любил варёную. Зарабатывал он в Иркутске уроками фортепиано, а ещё тем, что брал к себе в дом на обучение и воспитание детей состоятельных иркутян. Один из них – в будущем известный врач и мемуарист Николай Андреевич Белоголовый.
Из воспоминаний Николая Белоголового:
«Юшневский как-то сразу покорил наши детские сердца… Это был человек среднего роста, довольно коренастый, с большими серыми навыкате и вечно серьёзными глазами, бороды и усов он не носил и причесывался очень оригинально, зачесывая виски взад и вверх, что ещё более увеличивало его и без того большой лоб. Ровность его характера была изумительная; всегда серьёзный, он даже шутил не улыбаясь…»
Смерть его была неожиданна, как знамение. В начале января 1844 года в Оёке от тяжёлой болезни скончался декабрист Вадковский. На его похороны 10 января съехались декабристы, жившие в Иркутске и поблизости. Приехал и Юшневский. В церкви, при отпевании, во время чтения Евангелия он поклонился в землю и вдруг стал падать. Его подхватили, пытались привести в чувство – понапрасну: он был мёртв. Вскрытие показало обширнейшее кровоизлияние в мозг.
Мария Казимировна, тяжело пережив внезапную утрату, предполагала вернуться на родину, но на её прошение и на ходатайство генерал-губернатора Руперта последовал отказ. Она осталась в Разводной. Близкие люди один за другим уходили из жизни. По счастью, дочь Софья с мужем-художником не убоялись Сибири и переехали на жительство в Иркутск.
В 1855 году, незадолго до амнистии, вдове Марии Юшневской было наконец дозволено выехать в Европейскую Россию. Скончалась она в 1863 году в Киеве.
Василий Львович Давыдов
Православный.
Родился 28 марта 1793 года (также указывают 1792 и иногда 1790 год).
Домашнее прозвище Бека.
Отец – Лев Денисович Давыдов, генерал-майор, умер в 1801 году. Мать – Екатерина Николаевна, урождённая Самойлова, племянница светлейшего князя Григория Потёмкина; в первом браке была замужем за полковником Николаем Семёновичем Раевским; из детей, рождённых в браке со Львом Давыдовым, взрослых лет достигли четверо: кроме Василия, Александр (дослужится до генерал-майора), Пётр (дослужится до тайного советника) и Софья (выйдет замуж за генерала А. М. Бороздина).
Получил домашнее образование, затем два года учился в известном пансионе аббата Нико́ля, и снова дома. В 1807 году принят юнкером в лейб-гвардии Гусарский полк, а через год уже произведён в корнеты. В 1811 году – поручик, адъютант командира полка. В начале кампании 1812 года состоял адъютантом при князе П. И. Багратионе; за Бородинское сражение награждён орденом Святого Владимира 4-й степени с бантом, за отличие в сражении при Малоярославце – золотым оружием «За храбрость». Участвовал в Заграничном походе 1813–1814 годов; в Кульмском сражении ранен; под Лейпцигом ранен и попал в плен, но через несколько дней при отступлении противника освобождён. В 1813 году произведён в штаб-ротмистры; награждён орденом Святой Анны 2-й степени. В 1816 году ротмистр; в 1817-м переведён подполковником в Александрийский гусарский полк. В 1819 году уволен в отпуск по болезни. В 1820 году назначен состоять по кавалерии. В 1822 году уволен в отставку полковником.
Масон, член ложи «Александра тройственного спасения».
Член Союза благоденствия и Южного общества.
Приказ об аресте подписан 30 декабря 1825 года. Арестован в Киеве, доставлен в Петербург и заключён в Петропавловскую крепость.
Осуждён по I разряду, приговорён в каторжные работы вечно, срок сокращён до 13 лет.
Приметы: рост два аршина пять вершков и три четверти[182], лицом чист, глаза светло-русые, нос большой, волосы на голове чёрные, на бороде темно-русые, имеет усы, на обеих ногах имеет раны от штыков, повыше левой груди имеет рану от пики, позади левого плеча имеет рану от пики же, на правой руке на большом и между указательными и передними пальцами[183] имеет два шрама от сабли, собою ныркист[184].
Отправлен закованным в Сибирь. Отбывал каторгу в Александровском винокуренном заводе, Благодатском руднике (здесь болел некими язвами на животе и на ногах; по мнению местного лекаря – чесоткой), в Читинском остроге, Петровском заводе. С 1839 года жил на поселении в Красноярске.
Умер 25 октября 1855 года.
Замечательна родня Василия Львовича. Его матушка, племянница Григория Потёмкина, знаменитого фаворита Екатерины II (поговаривали, что на самом деле не племянница, а дочь, и едва ли не плод связи с самой императрицей!), была рано выдана замуж за полковника Николая Раевского, родила в первом браке двух сыновей и в двадцать лет овдовела. Сын её Николай стал генералом – тем самым Раевским, героем 1812 года, отцом княгини Марии Волконской. Екатерина Николаевна вышла замуж вторично, за Льва Давыдова, в этом браке родились восемнадцать детей, но лишь четверо дожили до взрослых лет.
К сказанному следует добавить, что у отца, Льва Денисовича, были брат Василий и сестра Марья (в первом браке за генералом Михаилом Каховским; о ней мы упоминали в деле Петра Каховского). Сын первого – Денис Давыдов, гусар, партизан и поэт; сын второй – Алексей Ермолов, генерал, герой 1812 года, а позднее – командующий Кавказским корпусом.
Таким образом, генерал Николай Раевский приходится нашему Давыдову единоутробным братом, а Денис Давыдов и генерал Ермолов – двоюродными.
Для полноты картины укажем, что дядюшка Василия Львовича по матери и опекун детей Давыдовых после смерти отца – Александр Самойлов, граф и бывший генерал-прокурор, был одним из наследников имений всемогущего Потёмкина, а через женитьбу породнился с князьями Трубецкими.
Не лишне заметить, что отец будущего декабриста владел крупными имениями в Подмосковье и в Тамбовской губернии, да ещё домами в Москве. Владения матери были ещё обширнее, принадлежавшее ей имение Каменка Чигиринского уезда Киевской губернии станет местом жительства всего семейства Давыдовых и одним из центров деятельности тайных обществ.
Из записок Самарского-Быховца (провинциального чиновника), 1824 год:
«Каменка – занятное местечко над самым правым берегом Тясмина. Дом Давыдовых обширный, построенный разными зигзагами, некоторые части были в два этажа, и видно было, что его перестраивали и пристраивали несколько раз. Это было нечто вроде древнего рыцарского замка. Недоставало только подъёмного моста при въезде и звуков рога замковой стражи. Дом был покрыт черепицей тёмного цвета и обвит вьющимися растениями. Сейчас можно было заметить, что господа живут аристократически. Из открытых окон слышались звуки фортепьяно, а на них стояли клетки с попугаями».
В 1819 году служба Василия Давыдова фактически заканчивается: сначала отпуск «до излечения болезни», продление его под разными видами и в начале 1822 года – отставка с производством в полковники. Получив отпуск, Василий Львович поселился в Каменке и зажил большим барином.
Вскоре, как полагают, в 1820 году, он вступил в Союз благоденствия. Не то что вступил – сразу сделался и там большим барином. При таком родстве, да и с полнокровием, присущим давыдовско-самойловской натуре, это было неизбежно.
Из «Записок» князя Сергея Волконского:
«Василий Львович Давыдов – личность замечательная по уму и теплоте чувства к делу; его я назову коноводом по влиянию его бойких обсуждений и ловкого увлекательного разговора, а местожительство его в селе Каменке Чигиринского уезда было ежегодным сборным пунктом для совещаний».
В Каменку съезжались умные и могучие мужи, обсуждались великие вопросы, относящиеся к будущности России. Гостил там и молодой чиновник при наместнике Бессарабии, известный поэт Пушкин; отношение к нему маститых заговорщиков было доброе, но несколько свысока.
И там же резвилось юное существо – дочь покойного чиновника Потапова Сашенька. Ещё до определения Василия на службу в гусары матушка Екатерина Николаевна, как бы взамен многих своих умерших малюток, взяла на воспитание девочку-сиротку. В тот год, когда двадцатисемилетний Бека водворился в семейственном гнезде, Сашеньке исполнилось семнадцать. Он был красив, удачлив, умён, полон жизни; она мила, простодушна и готова к великой любви.
Таковая любовь и случилась между ними. Увы, без дозволения со стороны закона и Церкви. За шесть лет – пятеро детей-погодков: три дочери и два сына. Цветущим маем 1825 года Василий Львович и Александра Ивановна наконец-то обвенчались, утвердив плодотворное сожительство законным церковным браком.
Пышная украинская природа вселила отвагу и беззаботность в сердце Василия Львовича. Мало того что он собирал в своём имении вольнодумцев из Союза благоденствия, он сделался одним из соучредителей Южного общества. Во время выездов в Киев «на контракты» (так назывались закупочные сессии, в основном по военным заказам) он встречается с отъявленными заговорщиками – Пестелем, Юшневским, Волконским, Муравьёвым-Апостолом.
Из показаний Василия Давыдова на следствии:
«…Я увиделся с Пестелем на контрактах (кажется, в 1823 году), был вечером приглашён на квартиру г-на Юшневскаго, куда приехали к[нязь] Волконской, С. Муравьев, о Бестужеве не помню, думаю, что его не было. Мы пили чай вместе, когда полковник Пестель адресовался к нам и предложил свою мысль о республике и преступном средстве для достижения сей цели, говоря, что в Тульчине сие уже одобрено. б…с Предложение Муравьёва было овладение высочайшею особою государя, а не покушение на жизнь его императорского величества… хотели употребить на сие какую-то роту или несколько рот переодетых офицеров в солдат и исполнить ночью преступное предприятие сие. б…с
На контрактах обедали у меня… Пестель, Юшневский и ещё три полковника: Враницкий, Швейковский, с коими я тут и познакомился, и Тизенгаузен… к[нязь] Борятинской, и брат мой был почти всё время тут… После же обеда полковник Пестель взял в сторону Швейковского и рассуждал о возобновлённом предложении Муравьёва действовать. Я раза три подходил к ним и говорил против сего…»
Можно продолжать дальше, но и этого вполне достаточно.
В счастливом и законном браке, в окружении розовощёкого потомства Давыдову суждено было прожить всего лишь полгода. Приказ об аресте отставного полковника Давыдова подписан 30 декабря. Подозреваемый вызван в Киев, где арестован 14 января. Доставлен в Петербург 20 января и утро следующего дня встретил в Петропавловской крепости.
Читатель ни минуты не сомневается, что Александра Ивановна последовала за мужем. И это действительно так. Не будем распространяться о трудностях её решения, о тяготах пути и новой жизни. Пятерых детей ей пришлось оставить на попечение родных. В марте 1828 года она прибыла в Читу. Далее 11 лет жизни при тюрьмах, четверо детей, рождённых до выхода на поселение, и ещё трое на поселении. Уникальное явление: никто из них не умер в детском и юном возрасте.
Записка Александры Давыдовой Василию Давыдову, переданная через коменданта Лепарского, 1830 или 1831 год, Петровский завод:
«Друг мой милай. Я сейчас перешла к себе на квартиру. По здешнему довольно хорошая, у меня одна комната и через сени кухня, в которой ещё живут хозяева, но они перейдут на другую квартиру, тогда просторнее будет мне. Я, слава Богу, здорова, и Васинька тоже, он тебя цалует и ручки твои, когда ты его увидишь, ты его совсем не узнаешь, как он переменился. Сашиньку очень любит и баюкает её сам, целует ручку у ней. Скажи Сергей Петровичу, что Саша очень мила становится. Друг мой, с каким нетерпением я жду того счастливого дня, в который тебя увижу, так грустно, что терпенья недостаёт, с тобой, друг мой, я всё забываю, даже этот ужасный острог, от которого сердце кровью обливается. Я и в нём буду счастлива с тобой. Прощай, бесценный мой Бека. Обнимаю тебя от души и цалую ручки твои».
Это написано, когда жёнам с детьми ещё не разрешалось жить на территории тюрьмы, то есть до смерти Александры Муравьёвой. Васинька, о котором говорится в письме, – сын Давыдовых, родившийся в 1829 году в Чите. Сашинька, Саша – старшая дочь Трубецких Александра. Сергей Петрович – Трубецкой.
В 1839 году, по выходе из тюрьмы, Давыдов был поселён в Красноярске, где прожил шестнадцать лет, до самой смерти. Житьё-бытьё бывшего лейб-гусара, героя Наполеоновских войн, на брегах Енисея нельзя сказать, чтобы яркое: семья, хозяйство, вечное безденежье, дом, дети.
Из письма Евгения Якушкина жене, 1855 год:
«Давыдов меня чрезвычайно поразил. Это был первый из виденных мною сосланных, который опустился совершенно и совершенно одряхлел. Это развалина во всех отношениях, и в физическом, и в духовном».
Насчёт духовного мы, конечно, не уверены. Отец тринадцати бодрых и весёлых детей, из коих старшие уже сами обзаводятся семействами, вряд ли может считаться совсем уж духовно несостоятельным. Возможно, тридцатилетний Евгений Якушкин просто не увидел в нём того, что хотел: несгибаемого борца за народную свободу. Но, пожалуй, Давыдов таковым никогда и не был. А был он гусар и барин с идеалами. И главное – человек, полный жизни. Это качество отразилось многократным эхом в его потомстве.
Через месяц после встречи с Евгением Якушкиным Давыдов скончался.
Старшие дети Давыдова, рождённые до брака, были по ходатайствам влиятельных родственников со временем узаконены; воспитанием их занимался дядюшка Пётр Львович, дочерей Елизавету и Екатерину в 1832 году взяла на воспитание графиня Софья Чернышёва-Кругликова, сестра декабриста Захара Чернышёва; впоследствии они приехали к родителям в Красноярск. Сын Пётр тоже отправился в Сибирь и там женился на дочери Сергея Трубецкого Елизавете. Из семерых рождённых в Сибири двое, Иван и Лев, с высочайшего дозволения были определены в Московский кадетский корпус под фамилией Васильевы. Лев, кстати говоря, впоследствии женился на сестре композитора Чайковского. В 1856 году всем детям были возвращены права дворянства и право именоваться по отцу.
Александр Викторович Поджио
Вероисповедания римско-католического; по собственному признанию, до ареста несколько лет не бывал на исповеди.
Родился 14 апреля 1798 года в Николаеве, детство прошло в Одессе.
Отец – Витторио Амадео (Виктор Яковлевич) Поджио (Poggio), прибыл в Российскую империю и принят на службу подлекарем в 1783 году; вышел в отставку секунд-майором, умер в 1812 году в Одессе[185]. Мать – Магдалина Осиповна, урождённая Даде, владела селом Яновка Чигиринского уезда Киевской губернии (около 400 душ крепостных), заложено и в долгах[186].
Образование получил дома и в частном учебном заведении, именуемом Одесским институтом. Отец намеревался отдать сына в иезуитский пансион в Петербурге, забрав его из училища, однако не успел осуществить это намерение, и до вступления в службу Александр Поджио находился дома.
В 1814 году принят на службу подпрапорщиком в гвардейский резерв и вскоре причислен к лейб-гвардии Преображенскому полку. В 1816 году произведён в прапорщики, в 1818-м в подпоручики, в 1820-м в поручики, в 1823-м в штабс-капитаны; в том же году переведён майором в Днепровский пехотный полк. В марте 1825 года уволен в отставку по прошению с производством в подполковники.
Не позднее 1823 года вступил в Южное общество.
Приказ об аресте подписан 27 декабря 1825 года. 3 января арестован в своём имении, селе Яновка. Доставлен в Петербург 11 января.
Осуждён по I разряду, приговорён в каторжные работы вечно, срок сокращён до 13 лет.
Приметы: рост два аршина семь вершков[187], лицом бел, чист, волосом чёрн, глаза жёлто-карие, нос продолговат, с горбиною.
Отправлен в Сибирь через Кексгольмскую и Шлиссельбургскую крепости. Отбывал каторгу в Читинском остроге и Петровском заводе. С 1839 года жил на поселении в Иркутской губернии, где оставался некоторое время после амнистии 1856 года. В 1859 году вернулся в Европейскую Россию. Выезжал за границу.
Умер 6 июня 1873 года в имении С. Г. Волконского Воронки Черниговской губернии.
Какими путями Александр Поджио попал в круг заговорщиков и состоял ли в Союзе благоденствия – не вполне ясно.
Из показаний Александра Поджио:
«В 1819 году начался мой ропот, а с 1820 года первоначальное мое вольнодумство. Сношения мои со многими из членов способствовали к сему».
Но от «первоначального вольнодумства» до участия в заговоре далеко.
Как этот безродный иностранец оказался в самой гуще русской дворянской крамолы? И кто он вообще – итальянец по крови, одессит по воспитанию, гвардии офицер по службе, сибиряк по будущему (и основному) месту жительства? Сам себя он всегда будет называть русским, хотя так до самой смерти не избавится от заморского акцента.
Пожалуй, самое точное слово, определяющее его, – вольнодумец. Не хочет он жить по указке, заниматься благонамеренной рутиной, выслуживать чины и награды. Служба ему тесна, северный имперский лёд враждебен жаркому южному сердцу. Вот и портрет его – портрет типичного вольнодумца: чернокудрый итальянский карбонарий с затаённой русской мечтой во взоре.
Но, помимо свойств натуры, в тайное общество привело его столичное гвардейское знакомство. Возможно, имело место влияние Лунина, этого мастера поджигать наполненные горючей смесью сердца: с ним Поджио познакомился в 1821 году, во время похода гвардии к западным границам империи. Возможно, сыграло роль опасное обаяние Никиты Муравьёва. Именно от него, отправляясь в 1823 году из Петербурга в киевское имение матери, Александр получил письмо для передачи Пестелю. С этим пакетом прибыл в Киев, в дом Василия Давыдова, давнего знакомца и соседа по имению. Результат – вхождение в круг самых вдохновенных южных заговорщиков, где верховодят Давыдов, Муравьёв-Апостол, Пестель. Идеи последнего – как раз то, чего требовал темперамент Поджио: ниспровержение постылой имперской повседневности, заговор ради неведомой, но прекрасной свободы.
Из показаний Александра Поджио:
«Пестель мне говорил в Линцах о необходимости составления временного правления, которое должно было сосредоточить все отрасли властей… Пестель мне читал отрывки Русской правды в 1824 году при начале его сочинения. Помню, читал мне статью о разделе земель и вольности мужиков, составление волостей общественных…»
«Пестель мне говорил здесь о всём плане его введения чистого народодержавного правления. Должно было быть учреждено временное Правительство, основательное же составлено должно было быть из трёх членов; Верховная Дума (Senat Conservateur) и Народное Вече из представителей народа. Я во всём с ним соглашался… К сему исполнению мне Пестель сказал: мне нужно теперь двенадцать человек надёжнейших и… кажется упомянул что и Бестужеву дал сие поручение. Сей неоднократно в разговорах наших мне говорил: „Я имею людей для удара…“ Я меры сии одобрял».
Имя Александра Поджио сразу же замелькало в материалах следствия.
Хуже всего то, что явились показания о намерении подполковника в декабрьские дни взбунтовать войска на выручку Пестеля и других арестованных. И даже что-то о готовности самому пойти на цареубийство. Вероятно, это было сказано сгоряча: темперамент…
В 1839 году обращён на поселение в селе Усть-Куда близ Иркутска, вместе с братом Осипом (о котором – следующее дело). Позднее жил в Урике и в Иркутске. Из всех декабристов ближе всех был с семейством Волконских. (Злые языки объясняли этим якобы возникшее охлаждение между Сергеем и Марией Волконскими, но это не более чем сплетни губернского города.) Болел порой очень опасно, по-видимому мочекаменной болезнью; однажды, в 1841 году, вовсе был при смерти, но выжил и вполне поправился. Занимался земледелием, зарабатывал уроками иностранных языков – в частности, был учителем сына Волконских Михаила и сыновей иркутского купца Андрея Белоголового.
Из воспоминаний Николая Белоголового:
«При всей страстности и живости своего южного темперамента, которых из него не могли вытравить ни крепость, ни ссылка, он не был ни раздражителен, ни вспыльчив, и его обращение с нами отличалось большою ровностью и чисто женственною нежностью… кроме того, он всегда был искренен в своих поступках и не допускал ни малейшей фальши».
В 1851 году Александр Поджио женился. Невеста – Лариса Андреевна Смирнова – была вдвое младше мужа и служила классной дамой в Иркутском женском институте. Брак оказался счастливым и принёс Александру Викторовичу утешение его старости – дочь Вареньку.
Сохранилась фотография, сделанная в Женеве в 1865 году. Две девочки, подростки, стоят, приобнявшись; одна черноволосая, в летнем платьице, другая в одежде тёмной, с очень светлым лицом. Варенька и Сонечка. Фамилия черноволосой – Поджио, светлолицей – Перовская. Их родители случайно встретились в благословенной Швейцарии, а до этого имели знакомство в Иркутске. Отец Вари был когда-то приговорён к смертной казни за умысел цареубийства, и вот он жив. Девочке Соне не удастся избежать этой участи: через 16 лет она будет повешена за участие в убийстве царя Александра II и станет первой в России женщиной, казнённой за политическое преступление.
После амнистии Поджио ещё два года прожил в Иркутске. Попытки заняться предпринимательством – модной тогда золотодобычей – успехом не увенчались. В 1859 году уехал из Сибири. Поначалу поселился у племянника Александра Осиповича в псковском имении, но с хозяином не поладил. Служил управляющим имениями своих знакомых (в частности, имением Елены Сергеевны Кочубей – Неллиньки Волконской). Несколько лет жил в Италии и Швейцарии. Но всё-таки вернулся в Россию – чтобы умереть.
Умер в имении Волконских и похоронен рядом с Сергеем и Марией Волконскими.
Иосиф (Осип) Викторович Поджио
Католик, крестник Иосифа де Рибаса, устроителя Одессы; старший брат Александра Поджио.
Родился в 1792 году, по разным данным – 30 августа или 22 ноября, в Николаеве.
Воспитывался в пансионе иезуитов в Петербурге. В 1811 году принят подпрапорщиком в лейб-гвардии Преображенский полк. Участвовал в кампании 1812 года, сражался при Бородине. В конце декабря 1812 года произведён в прапорщики. В 1813–1814 годах в Заграничном походе. В 1816 году подпоручик, в 1817-м поручик. В 1818 году уволен в отставку по болезни с производством в штабс-капитаны.
В 1816 году женился на Елизавете Матвеевне Челищевой, дочери статского советника; в 1820 году овдовел. От этого брака дети: Александр, Софья, Наталья, Мария.
Член Южного общества.
В 1825 году женился на Марье Андреевне Бороздиной, дочери сенатора. От этого брака сын Лев.
Приказ об аресте датирован 7 января 1826 года. Арестован в своём имении Яновке Киевской губернии 14 января, доставлен в Петербург 20 января.
Осуждён по IV разряду. Приговорён к 12 годам каторги, срок сокращён до 8 лет.
Приметы: рост два аршина девять с одной восьмою вершков[188], лицо белое, круглое, глаза карие, нос продолговат, остр, волосы на голове и бровях темно-русые, на обеих щеках по два родимых небольших пятнышка и во рту четырех передних зубов от конского ушиба нет.
Содержался в одиночном заключении в Свеаборге, Свартгольме и с октября 1827 по июль 1834 года в Шлиссельбургской крепости. Семье не сообщали, где он находится; только в 1829 году ему было разрешено писать родным без указания места пребывания. В 1834 году отправлен на поселение в Восточную Сибирь.
Умер 6 или 8 января 1848 года.
В круг заговорщиков Осип Поджио был введён младшим братом. В 1824 году Василий Давыдов принял его в Южное общество. Заметного участия в деятельности оного не принимал.
За что же такая горькая участь – восемь лет в одиночных камерах? Никакими тайными знаниями он не обладал и никому ни малейшей угрозы не представлял. Кроме, кажется, одного человека – своего тестя.
В 1825 году Осип Поджио женился вторым браком, как тогда говорили, «по страстной любви», на Марии Андреевне Бороздиной, дочери того самого генерала Андрея Бороздина, таврического губернатора, который был женат на сестре Беки Давыдова. Мария Андреевна приходилась Беке племянницей; стало быть, Осип Поджио оказался в родстве с Давыдовыми. Но счастья это ему не принесло. Сын Лев родился уже после ареста отца.
Именно генерал Бороздин добился для зятя замены каторги крепостью, ибо решительно не желал отпускать свою дочь в Сибирь вслед за мужем. Во всяком случае, такая версия излагается в мемуарах современников.
Из воспоминаний Николая Белоголового:
«Бороздин, как благонамеренный чиновник, хотел во что бы то ни стало, чтобы его дочь порвала всякую связь с своим преступным мужем и смотрела на него как на покойника; для этого он не пускал жену в крепость, но принял все меры, чтобы письма ни от мужа к жене, ни от жены к мужу не доходили по назначению. Однако, как он ни старался очернить зятя в глазах дочери, последняя рвалась к мужу и сильно тосковала, не будучи в состоянии добиться о нем известий, и когда наконец решение суда состоялось и декабристы отправились в сибирскую ссылку, а вслед за ними поехали туда же и их жены, то и г-жа Поджио, несмотря на все уговоры отца, стала собираться в дальний путь… Тогда Бороздин прибегнул к решительному, бесчеловечному средству, чтобы разлучить навсегда дочь с мужем: он стал хлопотать и, при его больших связях, ему удалось добиться приказа – не отправлять его зятя в Сибирь, а оставить его в крепости на неопределенное время».
С 1834 года жил в селе Усть-Куда Иркутского округа. В том же году, устав бороться с судьбою и с отцом, Мария Андреевна вышла замуж за князя Александра Гагарина.
Судьбы детей Осипа Поджио, насколько можно судить по сохранившимся отрывочным сведениям, сложились в общем благополучно.
Он умер в январе 1848 года в Иркутске, в доме Волконских, к которым приехал погостить за два дня до смерти.
Из восьми княжеских родов, представители которых 12 июля 1826 года выслушали приговор Верховного уголовного суда, род Барятинских далеко не самый успешный и знатный. На службе у московских государей только князь Юрий Никитич, победитель Стеньки Разина, достиг чина думного боярина. При императрице Анне Иоанновне князь Иван Фёдорович, внук Юрия Никитича, за год до смерти был пожалован в генерал-аншефы. Его внук Фёдор Сергеевич участвовал в перевороте Екатерины II и был одним из тех, кто причинил «желудочную колику» свергнутому императору Петру III, от коей тот скончался.
Любопытная наследственность: пращур спасает государев престол от мятежной казачьей вольницы, его праправнук повергает ниц законного государя и злодейски лишает его жизни. Чьим примером вдохновлялся князь Александр? Поступком дядюшки-цареубийцы? Или желал спасти российский престол от крепнущей тирании и грядущих мятежей? Или ему просто скучно жилось на свете?
Князь Александр Петрович Барятинский
Вероисповедание православное[189].
Родился 7 января 1799 года в Москве.
Отец – князь Пётр Николаевич Барятинский, служил управляющим казанской и пензенской удельными конторами; умер вскоре после ареста сына. Мать – Анна Андреевна, девичья фамилия не установлена; последние лет двадцать жила отдельно от мужа. Сёстры: Варвара и Екатерина. После отца остались имения в Калужской, Рязанской и Тульской губерниях, сильно расстроенные и в долгах.
Воспитывался в иезуитском благородном пансионе в Петербурге. В 1815 году сдал экзамен при Педагогическом институте, и не по собственному выбору, а «по воле родительской» был принят на службу переводчиком в Коллегию иностранных дел. В 1817 году определился в службу военную: в лейб-гвардии Гусарский полк юнкером. В том же году произведён в корнеты. В 1819 году поручик. В 1820-м откомандирован в Тульчин, адъютантом к главнокомандующему 2-й армией графу П. Х. Витгенштейну. В марте 1825 года произведён в штаб-ротмистры.
Был членом Южного общества.
Приказ об аресте датирован 27 декабря 1825 года. Арестован в Тирасполе, в Петербург доставлен 15 января.
Осуждён по I разряду, приговорён в каторжную работу вечно, срок сокращён до 13 лет. Отправлен в Кексгольмскую крепость, где пробыл полгода, затем в Шлиссельбургскую (ещё почти полгода), оттуда в Сибирь.
Приметы: рост два аршина семь вершков и три четверти[190], лицом бел, круглолик, нос посредственный, глаза голубые, волосы светло-русые, с левой стороны под горлом шрам, говорит заиковато[191].
Отбывал каторгу в Читинском остроге и Петровском заводе. С 1839 года жил на поселении в Тобольске.
Умер 19 августа 1844 года.
Гусар по всей форме: и покрасоваться, и покутить, и подвиг совершить. Правда, до подвига дело так и не дошло. Покрасоваться же и покутить, судя по найденным при обыске счетам, удалось. К тому же он сочинитель стихов, исключительно по-французски. Стихотворный сборничек под названием «Quelques heures de loisir à Toulchin» («Часы досуга в Тульчине»), куда вошли некоторые из них, напечатан крохотным тиражом в 1824 году в Москве. Сии творения ничем не примечательны, кроме посвящений Ивашеву и Пестелю. Да, и ещё незаконченная поэма, сохранившаяся в следственном деле, в которой что-то слишком уж вольно говорится о Божественном творении и о самом бытии Божием. Впрочем, это всё по-французски, – может быть, и не всерьёз…
А вот участие в тайных обществах – это серьёзно. Был ли князь Александр в Союзе благоденствия – точно не установлено, но о республиканских планах некоторых его участников знал и не противоречил. В Южном же обществе состоял и действовал с истинной страстью. Должность адъютанта главнокомандующего могла бы сделать из него второго Пестеля. Для этого, правда, ему недоставало чина, возраста, авторитета… Но он гусар, а гусар всего хочет добиться лихой атакой.
Из следственного дела князя Александра Барятинского:
Следствие. Подполковник Сергей и Матвей Муравьёвы показывают, что вместе с начальным принятием намерения истребить императорскую фамилию Пестель располагался составить партии из отважных людей, …а подполковник Поджио свидетельствует слышанное (после уже сего) от Пестеля, что он поручил вам избрать 12 человек самых надёжнейших и что вы имели уже готовых несколько.
Барятинский. Несчастная слабость полковника Пестеля была хвастаться даже и тем, чего не бывало… я ему сказывал, что все свицкие офицеры пылают ревностью к цели общества; но сие не означало, чтобы можно было составить из них шайку убийц.
Следствие. Подполковник Фаленберг признаётся, что при принятии его вами в тайное общество… вы взяли с него клятвенное обещание жертвовать всем для пользы общества и даже покуситься на жизнь государя.
Барятинский. Я не могу выйти из удивления, чтобы подполковник Фаленберг мог на меня навлечь такое странное подозрение…
Следствие. 1826 года апреля 13-го дня в присутствии высочайше учрежденного Комитета дана очная ставка квартермейстерской части подполковнику Фаленбергу с адьютантом главнокомандующего 2-ю армиею штабс-ротмистром князем Борятинским в том, что первый из них удостоверительно показывал, что при принятии его, Фаленберга, в тайное общество дал он Борятинскому безрассудное обещание посягнуть на жизнь блаженной памяти государя императора… Князь Борятинский сознался, что показание подполковника Фаленберга справедливо.
Князь Барятинский сознался и в том, что принял в общество многих – того же Фаленберга, двух братьев Крюковых, Бобрищева-Пушкина, Поливанова, Вадковского… И наконец, как сказано в следственном заключении, «за несколько недель до кончины покойного императора Пестель провозгласил Барятинского начальником Тульчинской управы и дал ему наставление стараться поддерживать дух в членах».
Гусарская атака прекрасна и сулит успех при набеге на неподготовленного противника, но она не может изменить ход большого сражения. Участь штабс-ротмистра князя Барятинского была решена.
В Читинском остроге Барятинский стал сильно хворать. После перевода в Петровский завод его сразу же поместили в больницу, где он пробыл до выхода на поселение. Николай Бестужев, мастер на все руки, пытался лечить его магнетизмом (чем-то вроде гипноза) – конечно же, безуспешно. В 1832 году Барятинского уже считали при смерти, но он выжил. Что это была за хвороба? Недоброжелатель бывшего князя и всеобщий злопыхатель Дмитрий Завалишин распустил слух, что сифилис. Но по описанию симптомов в письмах и документах (затруднённое дыхание и глотание, частичная, а иногда полная потеря голоса) и по характеру течения болезни (периодические улучшения и ухудшения на протяжении пятнадцати лет) это скорее всего туберкулёз горла – как тогда говорили, горловая чахотка.
Под влиянием ли болезни или по каким-то другим причинам в нём совершился (или, по крайней мере, наметился) духовный перелом. От богоборчества и игр в атеизм он приходит к чему-то иному… Кто знает, к чему? Возможно, к вере. Или к любви?
Из писем друзей и близких (оригиналы по-французски; ответы Барятинского не сохранились).
Варвара Винкевич-Зуб, сестра Александра Барятинского, брату:
«Как мне любо всё то, что ты говоришь о чувствах, рождённых в тебе… строками, которые я переписала тебе из письма Полины. Всё, о чём ты говоришь, я испытываю вместе с тобой… Это ведь… не рухнувшая надежда, которая примешивает горечь к твоей печали…»
Полина Барыкова, знакомая молодости князя Александра, сестре его Варваре:
«Поверьте мне, Варинька, когда я узнала о несчастье Александра, моим первым чувством было сожаление, что я не могу разделить его судьбу… Я сделала бы это не колеблясь, если бы могла поверить хоть на мгновение, что он сохранял ещё хотя бы малейшее воспоминание о чувстве, которое обнаруживал ко мне в то недолгое время, когда мы виделись».
Варвара – брату:
«Я сказала ей, что при счастливом стечении обстоятельств, если бы мне было дано выбирать сестру для себя и спутницу для моего брата, я непременно предпочла бы её всем женщинам земли».
Полина – Барятинскому:
«В вашем последнем письме вы сказали… что есть несчастья, в которых утешение не может прийти от человека, но только от Высшего Существа».
Варвара – брату:
«Прости, мой друг, что не отправила тебе до сих пор эту книгу (Святцы. – А. И.-Г.), мне не верилось, что ты торопился получить её».
Варвара – брату, июнь 1836 года:
«Как я благодарю тебя, мой друг, что ты приобщился Святых Таин…»
В 1839 году обращён на поселение. По ходатайству родных тяжелобольной Барятинский был определён жить в Тобольске.
Женат не был. Рождённый им вне брака в 1841 году сын Пётр формально был усыновлён ялуторовским купцом Терпуговым; воспитывался в семье декабриста Петра Свистунова. Матерью дитяти, по всей вероятности, была прислуга в доме Барятинского и Бобрищевых-Пушкиных некая Розалия Сонгайло, сосланная в Сибирь за уголовное преступление. По имеющимся сведениям, сын бывшего князя Пётр Терпугов всю взрослую жизнь служил сельским учителем в Тобольской губернии и умер в 1909 году.
Полина Барыкова так и не вышла замуж; скончалась от грудной чахотки в мае 1844 года. Александр Барятинский умер в тобольской больнице 19 августа того же года.
В братском тандеме Крюковых, как и в случаях с Муравьёвыми-Апостолами и Поджио, безусловным лидером по части вольнодумства и бунтарства оказывается младший брат. Он ведёт за собой, а лучше сказать, тащит старшего в исторический водоворот, из которого нет выхода.
Александр Александрович Крюков 1-й
Православный.
Родился 19 января 1792 года (ранее считалось 14 января 1793 года) в Петербурге.
Отец – Александр Семёнович Крюков, в молодости служил в Конной гвардии, впоследствии перешёл на статскую службу; ко времени ареста сыновей – нижегородский гражданский губернатор. Мать – англичанка, урожденная Манжен; согласно метрической книге, «аглинского купца Ивана Манжона дочь Елизавета». Брак родителей был официально заключён лишь в 1802 году, следовательно, два старших сына, Александр и Николай, числились внебрачными и были узаконены позднее. Третий брат Платон; сестра Надежда. У отца имение в Тульской губернии (более 300 душ крепостных) и конный завод.
Воспитывался в частных пансионах и в школе при лютеранской церкви Петра и Павла (Петришуле). Записан в статскую службу ещё подростком. Данные об этой службе в формулярном списке и в показаниях на следствии разнятся – «числился по архивам». В 1812 году вступил в Конный полк нижегородского ополчения с переименованием в корнеты (из чего видно, что в статской службе имел низший классный чин коллежского регистратора). Участвовал в походах 1813–1814 годов, но не на основном направлении, а на севере Германии. После роспуска ополчения в 1815 году он определён тем же чином в Ольвиопольский гусарский полк. В 1817 году произведён в поручики. В начале 1819-го последовало назначение адъютантом к главнокомандующему 2-й армией П. Х. Витгенштейну. В этой должности оставался до событий декабря 1825 года. Повышением по службе стало причисление к гвардии: сначала к Конно-егерскому, а затем, в 1822 году, к Кавалергардскому полку.
Член Южного общества.
Приказ об аресте подписан 18 декабря 1825 года. Арестован в Тульчине, доставлен в Петербург, заключён в Петропавловскую крепость.
Приметы: рост два аршина 75/8 вершка[192], лицо смугловатое, продолговатое, чистое, глаза карие, нос длинный, остр, волосы на голове и бровях темно-русые.
Как и брат Николай, осуждён по II разряду. Оба приговорены к 20 годам каторги, срок сокращён до 10 лет. Отбывали каторгу в Читинском остроге и Петровском заводе. В 1835 году обращены на поселение, с 1837 года жили в Минусинске.
В 1852 году вступил в гражданскую службу, дослужился до коллежского регистратора. Последние годы жизни провёл в Брюсселе, где умер от холеры 3 августа 1866 года.
Николай Александрович Крюков 2-й
Православный, но имел глубокие сомнения в вере, от которых, по собственному признанию, исцелился в темнице.
Родился 19 декабря 1799 года в Петербурге.
Воспитывался в Московском университетском пансионе, затем, после назначения отца нижегородским губернатором, в частном пансионе в Нижнем Новгороде, затем ещё три года обучался дома. В 1817 году поступил в Московское учебное заведение для колонновожатых. В 1819 году выпущен прапорщиком в свиту по квартирмейстерской части. В 1820–1824 годах осуществлял топографическую съёмку в Подольской губернии, то есть был прикомандирован к штабу 2-й армии. В 1822 году произведён в подпоручики и за труды награжден орденом Святой Анны 4-й степени. В 1825 году произведён в поручики и командирован для съёмки в Киевскую губернию.
Прекрасный музыкант, играл на скрипке.
Член Южного общества.
Арестован не позднее 15 декабря 1825 года, доставлен из Тульчина в Петербург, заключён в Петропавловскую крепость.
Приметы: рост два аршина 67/8 вершка[193], лицо белое, круглое, глаза голубые, нос прямой, продолговат, волосы на голове и бровях светло-русые.
Умер в Минусинске 30 мая 1854 года, куда был переведён на поселение после окончания каторги.
К следственному делу младшего Крюкова приобщены два листка с выписками из французского перевода Плутарха и с какими-то набросками по-русски, как указано в описи, «до конституции касающимися».
Из записей в бумагах Николая Крюкова:
«Кто достигнет до количества положенного законами имения и захочет иметь больше, того отрешить от должностей.
Бедных всегда будет больше богатых, след[овательно,] всегда будет достаточное число граждан для исполнения должностей. Исследовать могущее произойти зло.
Позволить переменить конституцию, не иначе как переменив всех депутатов и набрав новых для сего дела. б…с
„Был издан закон, который постановлял, что ни один гражданин не мог иметь более пяти арпанов земли. Этот закон на некоторое время обуздал корыстолюбие богачей. Но впоследствии богатые соседи нашли способ пользоваться арендой этих земель с помощью подставных“. Плут[арх]. Тиберий и Кай Гракхи».
Листки свидетельствуют: квартирмейстерский поручик склонялся к конституционному правлению и имел взгляды, которые вскоре назовут социалистическими. Особенно его волнует земельный вопрос; из сонма героев древности он выбирает не Брута и не Перикла, а вождей аграрных революций, Солона, Агиса, Тиберия и Гая Гракхов. Упоминание последних двух в записке Крюкова особенно знаменательно: два брата, два трибуна-революционера, младший решительнее старшего, но оба погибнут в борьбе за народное дело…
Однако бумага бумагой, а действие действием. Оказавшись в 1820 году в Тульчине, Николай Крюков нашёл плодородную почву для взращиваемых им идей конституционных прав и аграрного равенства.
На следствии он будет упомянут Юшневским, Поджио и другими как участник Южного общества с самого момента его создания. Ещё раньше его имя назовёт в своём доносе Майборода. Он, Крюков 2-й, в начале 1821 года, был принят в общество князем Барятинским. Он в 1822 году присутствовал в Тульчине на совещании, где решено военным путём свергнуть государя. В августе–сентябре 1825 года на манёврах близ Житомира он узнал от Пестеля, что всё готово «к начатию возмутительных действий», причём Пестель вёл с ним речь о заготовке армейских мундиров офицерам квартирмейстерской части для скорого похода. Он в конце ноября 1825 года примчался без позволения начальства в Васильков к Муравьёву-Апостолу с известием о том, что правительство проведало о существовании Южного общества. И главное: именно ему, Николаю Крюкову, Пестель отдал часть бумаг своих, до политических дел относящихся, с тем, чтобы сохранить их, спрятать или при необходимости уничтожить. Из чего видно, до какой степени главный заговорщик 2-й армии доверял оному поручику.
Николая Крюкова ждали неминучие тюрьма и каторга. Арест его, после того как взяли Пестеля, был неизбежен. Арестован 14 или 15 декабря в Тульчине, отправлен в Петербург 28-го, доставлен и помещён в крепость 6 января.
Из показаний Николая Крюкова:
«Пылая любовию к человечеству, но нетвёрдый в христианской религии я… отверг многие богослужебные обряды как нелепые обычаи, питающие лишь суеверие. Потом стал сомневаться в Ипостасной Троице как неудобопостижимой для ума человеческого… Здесь только, в крепости, я образумился… Здесь, наконец, вникнув с должным вниманием в Святое Евангелие и послания святых апостолов, я обратился к христианству».
А что же Александр?
О каких-либо действиях Крюкова 1-го в южном заговоре сведений нет. Но его имя было в доносе Майбороды, и посему 30 декабря пришли и за ним. 8 января Крюков 1-й был доставлен в Петербург, пред светлые очи государя. Поначалу даже эти очи не усмотрели на нём вины, ибо в записке Николая I коменданту Сукину значится: «Посадить, где лучше, и содержать строго, но хорошо, ибо полагать должно, что не виноват».
Но предположение государя не оправдалось.
Виноват он был или нет – но из показаний Волконского, Ивашева и прочих следовало, что состоял и в Союзе благоденствия, и в Южном обществе, а по словам Юшневского, Барятинского и ещё некоторых, выходило, что и взгляды на перемену правления разделял, и в замыслах цареубийства участвовал. Последнее обвинение Александр Крюков категорически и с негодованием отверг, что, впрочем, не помешало внести соответствующий пункт в обоснование приговора.
Декабрьские события застали Крюкова 1-го в самых что ни на есть приятных хлопотах: он собирался жениться. Прекрасная его невеста – Софья Карловна Левенштерн. Брак по любви, но и практическая сторона благоприятна: он – гвардии поручик, обеспеченный и с хорошими служебными перспективами, она – дочь генерала, начальника артиллерии 2-й армии. В январе, после Святок, можно играть свадьбу. И тут арест. Ни жених, ни отец не решаются сообщить невесте правду о происшедшем. «Он отправлен по службе, куда и сколь надолго – секрет». Она безмятежно ждёт, пишет письма; он отвечает, ни словом не обмолвясь о крепостном каземате, в котором находится. Идёт время; тревога понемногу проникает в сердце невесты… Что она почувствовала, когда узнала о суде и приговоре, мы не знаем и фантазировать на эту тему не будем. Последние её письма родителям жениха датированы 1827 годом: она ещё лелеет надежду отправиться за Александром в Сибирь… На этом сюжет обрывается, и тень девицы Софьи Левенштерн теряется во мраке безвестности.
В 1835 году братья Крюковы вышли на поселение. Вначале им было определено жить в селе Онашино Енисейской губернии, через год разрешено перебраться в Минусинск. Там они жили вместе, занимаясь земледелием и разведением скота. Хозяйствовал в основном Николай, Александр более жил светской жизнью в маленьком, но симпатичном минусинском обществе. Ходатайства их собственные и родственников о переводе на Кавказ рядовыми оставлены без удовлетворения.
Из дневника Владимира Философова[194], чиновника для поручений при сенаторе Толстом, побывавшего в Минусинске в 1843 году:
«Видел государственного преступника Крюкова 1-го. Играл с ним в préférence[195]. Сановитая, благородная наружность, высокий рост, с проседью волосы, приятный разговор… Брат его, высокий, худощавый мужчина в усах, с пребольшой лысиной, кажется, совершенно примирился со своим положеньем, торгует хлебом, скотом и составил порядочное состояние».
В 1852 году обоим братьям разрешено вступить в гражданскую службу канцелярскими служителями.
Александр в том же году обвенчался с Анной Николаевной Якубовой, с которой уже лет десять пребывал в сожительстве. По имеющимся данным, происходила она из крестьян Лифляндской губернии и была сослана в Сибирь за уголовное преступление. Судьбы их детей прослеживаются плохо.
Николай тоже женился, и тоже далеко не сразу узаконил брак: дело в том, что государственные преступники, коими все декабристы оставались до амнистии 1856 года, обязаны были испрашивать разрешение высших властей на женитьбу, и это не всегда хорошо кончалось, как мы знаем на примере Муханова. Обвенчался Николай в 1853 году с Марфой Сайлотовой. Она когда-то служила кухаркой у братьев Беляевых, а по происхождению своему была дочерью вольного хакаса и русской крестьянки. Сыновья Николая и Марфы, как рождённые до законного брака, носили фамилию матери. Старший, Пётр, рано умер, а младший, Тимофей Сайлотов, прожил долгую жизнь, служил чиновником в Минусинске и деятельно участвовал в создании Минусинского музея (ныне Минусинский региональный краеведческий музей им. Н. И. Мартьянова, один из лучших музеев Сибири). Возможно, что в библиотеке музея году этак в 1901-м он встречал невысокого рыжеватого политического ссыльного Владимира Ульянова, жительствующего в селе Шушенском, в 60 верстах от Минусинска… Но это уже другая история.
Николай умер в Минусинске в 1854 году. Старший, Александр, после амнистии выехал из Сибири не сразу – окончательно только в 1859 году. Жил в Киеве, а в 1865 году отправился, видимо для лечения, за границу. Умер в Брюсселе в 1866 году.
В делах декабристов часто встречается эта фраза: «Принят в тайное общество тогда-то таким-то». А что это значит – принят? Внесён в секретные списки? Принёс клятву верности? Получил ответственное поручение? Подписал договор собственною кровью?
Нет, никаких списков в этих обществах не было, и учёт не вёлся. Кровью договоры не скреплялись. Что касается клятв и поручений, то они могли быть, а могли и не быть.
Вот Александр Крюков объясняет следователю, как он оказался членом тайного общества: «Князь Барятинский… пришедши ко мне на квартиру однажды летом в 1820 году, после краткого постороннего разговора сказал… „Желаешь ли ты добра России?“ – „Желаю, – отвечал я, – но что это значит?“ – „Есть несколько людей, – продолжал он, – которые… соединились для сей цели между собою и составили общество, в которое я хочу тебя принять“». На свой вопрос «Что это за общество?» Крюков в ответ услышал, что называется оно Союз благоденствия и занимается распространением просвещения. Через несколько дней князь снова заглянул к поручику и продиктовал ему коротенькую расписку. «В нескольких строках, – продолжает Крюков, – я давал в оной обещание никому не открывать о существовании общества».
Вот, собственно, и всё. А каковы последствия!
Большинство угодивших в каземат даже и таких бумажек не подписывали. Павел Аврамов, наставник и воспитатель военной молодёжи, последние десять лет жизни проведёт в тюрьме и в ссылке только из-за того, что когда-то оказался в обществе людей, которые желали блага России и не знали толком, что это значит.
Павел Васильевич Аврамов
Православный.
Родился 29 июня 1789 года в Петербурге.
Отец – Василий Михайлович Аврамов, коллежский советник, служил при Академии наук. Мать – Анна Фёдоровна, урождённая Раупах, дочь придворного капельмейстера, лютеранка. Родители умерли в 1831 году. Братья: Василий (служил в Вятском полку под командованием Пестеля); Александр, Павел, Михаил – все офицеры. Сёстры: Варвара, Екатерина, Мария.
Воспитывался в 1-м Кадетском корпусе, выпущен в 1806 году подпоручиком в 3-й артиллерийский полк 13-й артиллерийской бригады. В 1810 году произведён в поручики. В 1811-м назначен служить в 1-м Кадетском корпусе. В 1812 году, за месяц до начала войны, командирован в Тамбов «для обучения порядку военной службы» формирующегося пехотного полка. В сентябре–октябре того же года находился с полком при действующей армии, а затем по приказу М. И. Кутузова «обращён для такового же занятия к баталионам», то есть вновь отправлен обучать новобранцев. В этом деле показал себя с наилучшей стороны и в 1813 году за отличие награждён орденом Святого Владимира 4-й степени. По окончании военных действий в 1814 году возвращён в Кадетский корпус. В 1816 году произведён в штабс-капитаны. В 1818 году по прошению переведён в Гренадерский короля прусского полк капитаном, а через два месяца, в январе 1819 года, – во 2-й карабинерный полк майором[196]. В августе того же года назначен старшим адъютантом штаба 2-й армии с причислением к Охотскому пехотному полку и уже в декабре произведён в подполковники. Награждён орденом Святой Анны 2-й степени. В 1822 году назначен командиром учебного батальона при Главной квартире 2-й армии, затем командиром Казанского пехотного полка. В 1823 году произведён в полковники.
Член Союза благоденствия и Южного общества.
Осуждён по IV разряду, приговорён к 12 годам каторги, срок сокращён до 6 лет.
Приметы: рост два аршина и пять с половиною вершков[197], лицо белое, немного рябоватое, глаза голубые, нос большой, широкий, волосы на голове и бровях русые, на правой стороне подле уха природная небольшая бородавка.
Отбывал каторгу в Читинском остроге и Петровском заводе. С 1833 года на поселении: вначале несколько месяцев в Чите, затем в Акше Иркутской губернии.
Умер 5 ноября 1836 года.
В бытность свою в Тульчине Павел Аврамов находился в близких дружеских отношениях с семейством Юшневских. Тесно общался также с Пестелем, Ивашевым и особенно с капитаном Бурцевым. Этим последним и был в 1819 году принят в Союз благоденствия.
В судьбе Аврамова роковую роль сыграла дружба. Видимо, был склонен поддаваться влиянию приятелей. Да и друзья-то всё люди достойные, начитанные, интересные. В Главной квартире 2-й армии вообще немало ярких личностей, с которыми не соскучишься. Умнейший Пестель, храбрец Бурцев, милый бонвиван Ивашев, вольный гусар Барятинский… Вот Аврамов, человек неброский, и пошёл у них на поводу.
Да, он думал о конституции, да, присутствовал при образовании Южного общества, но, увидев, куда клонит Пестель – к революции! – более ни в чём не участвовал. Так, во всяком случае, он будет объяснять следователю генерал-адъютанту Александру Чернышёву. Будет надеяться на справедливость суда и милость государя. Совершенно напрасно.
Имя Аврамова упомянуто в доносе Майбороды, поэтому решение о привлечении его к следствию было принято уже 19 декабря. Но брать под стражу его не спешили. После допроса в Тульчине приказом главнокомандующего 2-й армии 30 декабря полковник Аврамов был «командирован» в Петербург. По прибытии 11 января арестован и помещён в крепость.
Из заключения по делу Аврамова:
«В 1821 году по случаю определения в Москве уничтожить Союз благоденствия Аврамов доказывал необходимость существования оного… В конце 1821 или начале 1822 года на совещаниях у Пестеля отбирал мнения насчёт Конституционного правления… После возобновления общества Аврамов был в совершенном бездействии по оному».
Из писем Марии Юшневской Семёну Юшневскому.
28 апреля 1833 года:
«Меня очень беспокоит Павел Васильевич. Бог знает, как он живёт. Быть может, родные всё так же мало занимаются его нуждами. Ради Бога, мой друг, брат твой и я просим тебя, не медли выслать ему процентные деньги».
23 марта 1834 года:
«Он доволен своим поселением. Родные часто о нём пишут и заботятся о нём. Он хочет заняться хлебопашеством и старается понемногу разводить своё хозяйство».
Из письма Павла Аврамова Семёну Юшневскому, 1 февраля 1835 года:
«Я, слава Богу, здоров… Один день совершенно как и другой, и все одинаково скучны».
По-настоящему обзавестись хозяйством Павел Аврамов не успел: в ноябре 1836 года он умер. О причинах смерти мы ничего не знаем. Просто взял и умер. Свой дом и всё имущество одинокий акшинский ссыльнопоселенец завещал селенгинскому ссыльнопоселенцу Константину Торсону.
Пётр Иванович Фаленберг
Лютеранин.
Родился 29 мая 1791 года в Риге.
Отец – Иван (Иоганн) Фаленберг, прибыл из Саксонии в Россию по приглашению князя Потёмкина-Таврического для устройства суконных фабрик. О матери, братьях и сёстрах сведений нет.
Образование до 14 лет получал дома, затем в школе при Домском соборе в Риге (Домшуле) и, наконец, в царскосельском Лесном училище. В 1811 году выпущен с чином XIII класса и зачислен колонновожатым в свиту по квартирмейстерской части. В 1812 году, до начала войны, произведён в прапорщики. В кампании 1812 года находился в составе 3-й армии, действовавшей отдельно от главных сил. Участвовал в походах 1813–1814 годов и во взятии Парижа; в 1813 году произведён за отличие в подпоручики, в 1814 году – в поручики. Награждён орденами Святой Анны 4-й степени и Святого Владимира 4-й степени, а также прусскими наградами. В 1815–1817 годах выполнял квартирмейстерские обязанности при штабе 7-го корпуса генерала Горчакова. В 1817–1820 годах осуществлял топографическую съёмку в Бессарабской области. В 1817 году штабс-капитан, в 1819-м капитан. В 1820 году причислен к главной квартире 2-й армии. В 1821 году назначен старшим адъютантом штаба армии. В 1822 году произведён в подполковники; в 1823-м награждён орденом Святой Анны 2-й степени.
В Южное общество был принят князем Барятинским в 1822 или 1823 году.
Приказ об аресте подписан 5 января. Арестован в Тульчине, доставлен в Петербург, заключён в Петропавловскую крепость.
Осуждён по IV разряду, приговорён к 12 годам каторги, срок сокращён до 8 лет.
Приметы: рост два аршина семь с половиною вершков[198], лицо чистое, смугловатое, круглое, глаза серые, нос средний, широковат, волосы на голове и бровях темно-русые.
Отбывал каторгу в Читинском остроге и Петровском заводе; затем жил на поселении. По амнистии 1856 года восстановлен в прежних правах.
Умер 13 февраля 1873 года.
О своём вступлении в Южное общество Фаленберг совершенно по-разному рассказал на следствии и в воспоминаниях, написанных много лет спустя, причём в ходе следствия Фаленберг с азартом возводит на себя ужасные обвинения, в мемуарах же отрекается от них. По-видимому, и тут и там мы имеем дело в значительной степени с фантазиями впечатлительной саксонской натуры. В первом случае автор вдохновлён надеждой поразить воображение следователей своей искренностью и тем добиться государевой милости. Во втором случае, в воспоминаниях, написанных от третьего лица, Фаленберг создаёт нечто вроде романтической повести о самом себе.
Совмещая одно с другим, получаем примерно такую картину.
Пышное украинское лето. По дороге из Тульчина в Клебань едут два офицера: в гусарском доломане князь Барятинский, в тёмно-зелёном штабном мундире подполковник Фаленберг. Едут они к подполковнику Аврамову по делам службы. Разговор меж ними, вероятно, вращается вокруг тех же служебных дел, а может быть, отчасти и штабных сплетен. Внезапно гусар оборачивается к квартирмейстерскому и произносит тоном повышенной серьёзности нечто вроде:
– Желаешь ли ты, Фаленберг, блага России?
И, не дожидаясь ответа, открывает тайну о существовании Южного общества.
– Какая же цель этого общества? – спрашивает Фаленберг.
– Вначале распространение просвещения; затем и введение конституционного правления.
– Это прекрасно! – восклицает Фаленберг. – Будет здорово, если получится!
– Знай же, что я член этого общества и могу принять тебя. Желаешь ли быть нашим собратом?
Фаленберг осторожно интересуется, кто состоит в сем обществе и, услышав в ответ имена Пестеля и Юшневского, соглашается.
– Готов ли ты жертвовать собой ради общего блага? – вопрошает Барятинский.
Фаленберг готов, он даже приходит в восторг от такой возможности.
Вскоре он будет приглашён на собрание членов общества. Там он узнает, что жертвование собой может заключаться в попытке захвата и даже, возможно, убиения государя. Он не возражает вслух, но идея эта не вызывает у него энтузиазма. От участия в деятельности общества он уклоняется и постепенно начинает забывать о случившемся. Тем более что в его жизни появляется иная путеводная нить: он влюблён и собирается жениться. Его избранница – Евдокия Васильевна Раевская, дочь отставного майора и дальняя родственница генерала Раевского. Сватовство успешно, предложение принято, и в начале 1825 года сыграна свадьба.
Счастье новобрачных не продлится и года.
В декабре молодая жена опасно захворала.
В январе, вскоре после Крещения, в Тульчин доставлен приказ о задержании подполковника Фаленберга и препровождении его в Петербург. 15 января он был отправлен и 22-го доставлен на гауптвахту Главного штаба, 31 января переведён в Петропавловскую крепость.
Поначалу виновность Фаленберга выглядела ещё более сомнительно, чем виновность Александра Крюкова: в течение недели его содержали на гауптвахте, что укрепляло надежду на скорое освобождение. 30 января он внезапно просит о личной беседе с генерал-адъютантом Левашовым. На следующий день поступает приказ о переводе его в крепость.
О чём хотел поведать Фаленберг Левашову и состоялась ли их встреча, неизвестно. Но дальнейшие его показания, имеющиеся в следственном деле, представляют собой цепь признаний, одно отчаяннее другого. В заговоре участвовал. Революционные планы разделял. Самое главное: «имел безрассудность дать обещание в покушении на жизнь покойного государя императора».
Что случилось? Почему подполковник признал себя виновным в деяниях, которых, вероятнее всего, не совершал и которые влекли за собой суровое наказание?
Можно строить разные предположения. Доподлинно это неизвестно.
Жена за мужем в Сибирь не последовала, а после его осуждения вышла замуж вторично.
С 1833 года Фаленберг жил на поселении: вначале при Троицком заводе, затем в селе Шушенском Минусинского округа Енисейской губернии (том самом Шушенском, куда в далёком 1897 году будет сослан ещё один борец с самодержавием – Владимир Ульянов). В 1840 году женился на Анне Фёдоровне Соколовой, дочери казачьего урядника. От этого брака дети: Фёдор и Минна. Фёдор станет офицером-артиллеристом, дослужится до чина генерал-лейтенанта и доживёт до революции; судьба его после 1917 года неизвестна.
После амнистии Пётр Фаленберг выехал из Сибири не сразу. В 1859 году поселился в Риге, затем уехал в хорошо знакомую по службе Подольскую губернию, где управлял имениями помещиков Куликовских. Умер в 1873 году в Белгороде.
Странное двойничество наблюдается среди южных вольнодумцев: два брата, дружные, как Кастор и Поллукс, замешаны в заговоре, причём младший деятельнее старшего и ведёт его за собой. Сергей и Матвей Муравьёвы-Апостолы, Александр и Осип Поджио, Николай и Александр Крюковы, Пётр и Андрей Борисовы из Общества соединённых славян… И вот ещё Бобрищевы-Пушкины. С младшим Крюковым они, кстати, приятели со школьной скамьи.
Николай Сергеевич Бобрищев-Пушкин 1-й
Православный.
Родился 21 августа 1800 года в Москве.
Отец – Сергей Павлович Бобрищев-Пушкин, отставной полковник, тульский помещик[199]. Мать – Наталия Николаевна, урождённая Озерова. В семье ещё десять братьев и сестёр: Мария, Екатерина, Павел, Сергей, Дмитрий, Пётр, Георгий, Александр, Михаил, Наталия. На всех – одно отцовское имение, село Егнышевка Алексинского уезда (170 душ крепостных), заложено в Опекунском совете.
Получил домашнее образование, затем учился в Московском университетском пансионе, в 1818 году поступил в Московское учебное заведение для колонновожатых, в 1819 году выпущен прапорщиком, служил при Главной квартире 2-й армии, был командирован на топографическую съёмку в Подольскую губернию. В 1822 году произведён в подпоручики, награжён орденом Святой Анны 4-й степени, в том же году произведён в поручики.
Осуждён по VIII разряду, приговорён к ссылке вечно, срок сокращён до 20 лет.
Приметы: рост два аршина семь вершков и три четверти[200], лицо смугловатое, круглое, глаза карие, нос прямой, волосы, брови, бакенбарды и борода чёрные, говорит картаво.
Отправлен на поселение в Среднеколымск Якутской области.
Павел Сергеевич Бобрищев-Пушкин 2-й
Родился 15 июля 1802 года.
В 1819 году выпущен прапорщиком из Московского учебного заведения для колонновожатых, оставлен читать лекции, в 1820 году направлен в Главную квартиру 2-й армии, был командирован на топографическую съёмку в Подольскую губернию. В 1822 году произведён в подпоручики, награждён орденом Святой Анны 4-й степени. В 1824 году преподавал математику при Главной квартире 2-й армии. В марте 1825 года произведён в поручики.
Осуждён по IV разряду, приговорён в каторжную работу на 12 лет, срок сокращён до 8 лет.
Приметы: рост два аршина семь с одной восьмою вершков[201], лицо чистое, смугловатое, круглое, глаза темно-карие, нос продолговатый, волосы на голове и бровях темно-русые.
Отбывал каторгу в Читинском остроге и Петровском заводе. В 1833 году вышел на поселение; вначале ему было определено жить в Верхоленске, вскоре переведён в Красноярск.
Николай и Павел шагали по жизненному пути рука об руку. Оба вначале получили домашнее образование, затем обучались в Московском университетском пансионе; одновременно поступили в Московское учебное заведение для колонновожатых, из коего выпущены в 1819 году прапорщиками в свиту по квартирмейстерской части. Тут чуточку нарушилось братское единство: Павел на год оставлен при училище преподавать математику и полевую фортификацию (кто знает, может быть, он и уроки вёл с братом?). Но в 1820 году равенство восстановлено: оба направлены в Главную квартиру 2-й армии.
Недавно отгремевшая война с Наполеоном обнаружила огромную прореху в военном деле России: отсутствие топографических планов и карт, по которым можно было бы надёжно ориентироваться на местности. Уж на что наполеоновские карты были плохи, но русским штабам приходилось пользоваться ими, если, конечно, удавалось достать. Из-за отсутствия военных карт разрушались диспозиции сражений, колонны заходили не туда, войска промахивались мимо целей, как это было при Тарутине или на Березине. По завершении военных действий недавно устроенный Главный штаб занялся ликвидацией этой прорехи. Чрезвычайно востребованными оказались выпускники Училища колонновожатых: их обучали тому, о чём не слыхивали в обыкновенных школах подпрапорщиков и даже в кадетских корпусах, – военной топографии. Братья Бобрищевы-Пушкины вместе с Николаем Крюковым, однокашником по школе колонновожатых, были командированы проводить топографическую съёмку Подольской губернии. Весело им, наверное, работалось: молодые прапорщики, учёные, полные кипучих сил и жизненных планов. Оттого и служба шла бойко: в 1822 году Николай и Павел произведены в подпоручики и награждены орденом Святой Анны 4-й степени. Николай, как старший, вырвался вперёд: в конце того же года за отличие по службе он уже поручик. Павел догнал брата в чине весной 1825 года.
Подольская губерния близко расположена к границе с Турцией, то есть к вероятному театру военных действий; туда в первую очередь были направлены военные топографы – офицеры квартирмейстерской части. Числясь офицерами свиты, они были прикомандированы к Главной квартире 2-й армии.
Все дороги ведут в Тульчин. Там братья-неразлучники проводят время, свободное от съёмок, там ждут новых назначений по завершении топографических работ.
О тульчинском житье-бытье братьев Бобрищевых-Пушкиных мало что известно. Павел преподавал математику в армейской школе для подпрапорщиков; оба пописывали стихи (почему бы и нет? дело офицерское: вот и князь Барятинский пишет).
Относительно того, когда и кем братья были приняты в тайное общество, ясности нет. На следствии оба сначала во всём запирались, потом Николай признался, что в 1819 году был принят куда-то, а кем принят – не скажет; потом указал на Басаргина, назвал дату – 1820-й или 1821 год. Но очень скоро открылись улики против Павла, и улики убийственные. Выяснилось, что он не только был принят в общество отъявленным злоумышленником князем Барятинским, но и пользовался доверием самого Пестеля и участвовал в сокрытии бумаг последнего. И не один, а с братом.
Приказ об аресте братьев Бобрищевых-Пушкиных датирован 30 декабря. Оба арестованы 8 января в Тульчине, доставлены в Петербург, в Петропавловскую крепость, 16 января.
Из следственного дела Павла Бобрищева-Пушкина:
«1826 года, апреля 5 дня, в присутствии высочайше учреждённого Комитета… дана ему, Пушкину, очная ставка квартирмейстерской же части с подпоручиком Заикиным, который показывал:
а) что поручик Бобрищев-Пушкин 2-й был действительно членом помянутого общества;
б) что по поручению Крюкова 2-го, ездивши в м[естечко] Линцы к полковнику Пестелю с известием о болезни блаженной памяти государя императора, на обратном пути оттуда он, Заикин, в Немирове взял у майора Мартынова бумаги, принадлежащие Пестелю, одни – зашитые в холсте, а две – открытые, кои по приезде в Тульчин показывал Бобрищевым-Пушкиным 1-му и 2-му;
в) что, согласившись с обоими братьями Пушкиными, означенные бумаги все трое увезли в село Кирнасовку, где из оных бывшие в холсте зашили в клеёнку и спрятали в своей квартире под полом, а открытые две он, Заикин, положил у себя особо;
г) что после сего братья Пушкины 1-й и 2-й, желая вернее сберечь бумаги Пестеля, зашитые в клеёнку, ночью зарыли их в землю в поле недалеко от селения…»
Приговор суда разлучил их – кажется, впервые в жизни. Павел, младший, на сей раз взял верх над старшим: осуждён по IV разряду. Николая суд счёл «недеятельным членом общества», осуждён по VIII разряду.
Разлука далась им трудно. С младшим ещё полбеды: в каторжной тюрьме, в обществе своих, он находил чем занять тоскующую душу. В Читинском остроге, а затем и в Петровском заводе у государственных преступников было немало свободного времени, изрядную часть досуга они заполняли взаимным обучением: чтением лекций по разным предметам, изучением языков. Павел Бобрищев-Пушкин и здесь, как когда-то в училище колонновожатых и в школе подпрапорщиков, с увлечением преподавал математику. Писал иногда стихи и читал их собратьям – испытанное средство борьбы с тюремной тоской.
А вот Николай… Вроде и наказание у него было легче – ссылка, не каторжная тюрьма. Но велика Сибирь, и много в ней мест горьких и грозных, способных перевернуть человеческую душу. Не всякий выдержит.
Николай был отправлен в один из самых дальних углов ссыльнопоселенческого мира: на Колыму. Военный топограф – в тот край, которого на картах ещё толком не было. Оттуда пытался бежать – порыв, обречённый на неудачу. Не столько по милости, сколько по трудности надзора его решили перевести поближе, в Туруханск на Енисее. Там он был водворён в апреле 1827 года. А 20 мая того же года датировано донесение восточносибирского генерал-губернатора Лавинского о том, что ссыльный Николай Бобрищев-Пушкин пребывает в помешательстве ума.
Болезнь его, насколько можно судить по отрывочным описаниям, проявлялась в приступах буйной ярости, перемежавшихся периодами упадка и отчаяния. Поначалу он пытался бороться с недугом: по собственному прошению, с дозволения светских и духовных властей поступил в Троицкий монастырь близ Туруханска; в 1828 году переведён в Енисейск, в Спасский монастырь. Но в 1829 году он уже оказался в городской больнице, а в 1831-м отправлен в Красноярск, в дом умалишённых.
(Странное сходство истории болезни двух туруханских ссыльных, Шаховского и Бобрищева-Пушкина, позволяет предположить, что причина их помешательства заключается в каком-то специфическом для тех мест факторе, например инфекции, поражающей центральную нервную систему и способной спровоцировать психическое расстройство. Это, конечно, только предположение.)
В 1833 году в Красноярск приехал Павел и забрал Николая из дома скорби. Братья воссоединились. Не знаем, была ли радостной их встреча, но жизнь предстояла нелёгкая. В 1839 году братьям разрешено переехать в Тобольск, где к этому времени сложилась колония декабристов. Павел и там нашёл себе занятия. Он вообще был на все руки мастер, почти как Николай Бестужев: столярничал, разводил огороды, умел кроить и шить, чертил архитектурные планы, служил чтецом в церкви, писал богословские статьи, переводил «Мысли о религии» Паскаля, а ещё увлёкся входившей в моду гомеопатией и, как мог, лечил недужных, разумеется бесплатно. Светлая была бы жизнь, если бы не лежало на ней тёмным пятном безумие брата.
Мария Францева, воспитанница Фонвизиных:
«…Иногда случалось, что он в припадке бешенства, несмотря на всю любовь свою к брату, при малейшем его противоречии, бросался на него и замахивался тем, что попадалось ему под руку; однажды он пришёл в такое раздражение, что бросился на брата, изломал об него чубук от трубки, которую курил в то время. Свистунов, будучи дружен с П[авлом] Сер[геевичем], предложил ему комнату у себя в доме. Николай же Сергеевич остался в отдельной квартире».
Так и жили они: Павел в семье Свистуновых, Николай отдельно, на попечении брата. В 1846 году истёк срок ссылки Николая. Но он, конечно, никуда не уехал.
В 1856 году Павлу наконец разрешено было вернуться на родину. Братья поселились в имении сестры, в селе Коростино Тульской губернии. Павел время от времени наезжал в Москву, бывал и в подмосковном Марьино у Натальи Дмитриевны Фонвизиной-Пущиной. Говорят, когда-то он был в неё влюблён. В её доме в Москве он и умер 13 февраля 1865 года в результате нежданной и стремительно развившейся грудной и горловой болезни.
Николай пережил брата на шесть лет и скончался в Коростино 13 мая 1871 года.
Доктор в шапочке-ермолке, с длинной трубкой в руках (не медицинской вовсе, а курительной). Нетипичный декабрист: происхождения недворянского, лекарь, сын аптекаря, из московских немцев. Непонятно даже, как и звать-то его по-русски: Крестьян Богданович, Фердинанд Бернгардович, Фёдор Богданович… Самый распространённый вариант – Фердинанд Богданович. Разительно не похож на своих воинственных собратьев по Южному обществу. Между тем в оном обществе – одно из первых лиц. И в тюрьме, и на поселении – человек незаменимейший. Врач милостью Божией.
Христиан Фердинанд (Фердинанд Богданович) Вольф
Родился в 1796 или 1797 году в Москве[202].
Лютеранин.
Отец – Бернгард (Богдан Христианович), был аптекарем на государевой службе и дослужился до чина титулярного советника; на момент ареста сына он был жив, хотя и в весьма преклонных летах (около 80 лет). Имя матери неизвестно; умерла в 1833 году. Две сестры, одна из них, Катерина, жена штаб-лекаря Толя.
Воспитывался в частном пансионе при лютеранской церкви Петра и Павла в Москве. Согласно формулярному списку, в 1810 году принят «из вольнопросящихся» в московское отделение Медико-хирургической академии. Как значится в формулярном списке, «во время нашествия неприятеля в Москву находился по своему желанию для вспомоществования раненым и больным в Касимовской военно-временной госпитали». Видимо, продолжал лечить раненых до конца Отечественной войны. В августе 1814 года выпущен из Академии кандидатом в лекари 1-го отделения[203]. Определён в Ковельский военный госпиталь, после упразднения которого в том же году переведён в Луцкий военный госпиталь. В 1815 году от Академии произведён в лекари 1-го отделения и назначен на оклад младшего лекаря 2-го класса[204]; служил в 45-м егерском полку на Кавказе, затем в 28-м егерском. В 1817 году переведён на оклад младшего лекаря 1-го класса. В 1818-м определён старшим лекарем 2-го класса в 16-ю артиллерийскую бригаду 2-й армии. В 1819 году произведён в штаб-лекари; с этого времени служит при Главной квартире 2-й армии. В 1821 году награждён орденом Святого Владимира 4-й степени «за усердную службу». В 1822 году назначен доктором при полевом генерал-штаб-докторе (начальнике медицинской службы) 2-й армии. В 1824 году ему присвоен чин коллежского асессора с правом потомственного дворянства.
Член Союза благоденствия и Южного общества.
Приказ об аресте подписан 30 декабря 1825 года. 6 января 1826-го арестован в Тульчине, 14-го доставлен в Петербург и помещён в Петропавловскую крепость.
Осуждён по II разряду, приговорён в каторжную работу на 20 лет, срок сокращён до 10 лет.
Приметы: рост два аршина 77/8 вершка[205], лицо чистое, смугловатое, продолговатое, глаза темно-карие, нос средний, остр, волосы на голове и бровях темно-русые, на левой щеке подле носу родимое небольшое пятнышко.
Отбывал каторгу в Читинском остроге и Петровском заводе. С 1836 года жил на поселении в Урике Иркутской губернии, с 1845 года в Тобольске.
Умер 24 декабря 1854 года.
О Вольфе до декабря 1825 года, помимо послужных данных, известно мало: не гвардеец, не столбовой дворянин, служит себе и служит – что о нём рассказывать? Одно очевидно: доктор он хороший, даже очень. Офицеры Главной квартиры обращаются за медицинской помощью к нему, не к другому лекарю. Фаленберг укажет в своих показаниях, что свою молодую, опасно захворавшую жену поручил попечениям Вольфа. Семейный доктор он и у Юшневских; тут и вовсе свой человек, друг семейства. И сам генерал Киселёв, начальник штаба армии, прибегнет к его помощи, идя на смертельное дело – дуэль с генералом Мордвиновым[206]. Врачебное искусство Вольфа в тот день потребовалось не Киселёву, а Мордвинову и, увы, не помогло: на руках доктора Мордвинов умер от раны, подобной той, что получит потом Милорадович. Но и эта драма показывает: Вольф – незаменимая личность в Тульчине и вокруг.
Тульчин дышал воздухом вольнодумства. Штаб-лекарь присоединился к тайному обществу, едва только оказался там – в 1819 году. После роспуска Союза благоденствия он – один из инициаторов создания Южного общества, а затем убеждённый его деятель.
Из показаний свидетелей по делу Вольфа.
Полковник Пестель:
«Вольф был из первых членов тульчинского общества».
Полковник Бурцев:
«Он, Вольф, присутствовал в собрании тульчинских членов в марте месяце 1821 года, когда было… объявлено о уничтожении сего Союза (благоденствия; и было образовано Южное общество. – А. И.-Г.)».
Ротмистр Ивашев:
«Вольф был в первом и остался в последнем обществе, находясь и при совещании о продолжении оного».
Из воспоминаний Сергея Волконского:
«Человек мыслящий и тёплый к делу и выпадающий из общей рядовой обстановки».
Действительно, Вольф – не рядовой карбонарий, не какой-нибудь там прапорщик, а фигура особая. Как человек позитивной науки, он не обременён верой в «царя милостию Божией»; как безродный немец, он не связан узами дворянской верности русскому престолу. И главное: как доктор, он вхож во многие дома и может вести секретные беседы с кем угодно, не вызывая подозрений.
В чём состоял южный заговор? При всей несогласованности вариантов и непроработанности деталей, в целом он подразумевал три последовательных пункта: 1) привлечь к участию как можно больше офицеров и генералов, пользующихся доверием солдат, и наладить между ними надёжную связь; 2) опираясь на руководимые заговорщиками войска, при удобном случае (императорский смотр, манёвры) пленить Александра I или убить его; 3) захватить Главные квартиры 1-й и 2-й армий и совершить марш-бросок на столицу, дабы при поддержке северных товарищей овладеть верховной властью. Как мы знаем, дальше первого пункта дело двинуться не успело. Вольф, который мог постучаться в любое время в любую дверь (ничего необычного: доктор спешит к пациенту), – на этом этапе ключевой агент.
Коллизии конспиративной деятельности Фердинанда Богдановича скрыты завесой врачебной тайны. И материалы допросов не помогают приподнять завесу. Следователи, генерал-адъютанты, вовсе не ставили перед собой задачу устанавливать истину. Им нужно было лишь обосновать приговоры в отношении конкретных лиц, а для этого в первую очередь требовались личные признания и (или) согласные показания двух-трёх свидетелей. В отношении Вольфа этих показаний было достаточно. Зачем копать глубже? Мало ли какие фигуры могут обнаружиться? Любезные императорскому двору, как Киселёв, или овеянные славой, как Витгенштейн…
Из показаний свидетелей по делу Вольфа.
Штаб-ротмистр князь Барятинский:
«Вольф был… на совещании 1822 [года], где решён вопрос о царствующем лице».
Полковник Пестель:
«Был… одобрен и решительный, революционный способ действия с упразднением престола и в случае крайности с изведением тех лиц, которые представят в себе непреодолимые препоны… Аврамов, Юшневский, Ивашев, Крюковы 1-й и 2-й, Басаргин, князь Барятинский и Вольф единогласно разделяли цель и способы достижения оной».
Поручик Заикин:
«Когда Пестель был арестован, Вольф, по поручению Юшневского, требовал, чтобы бумаги Пестеля были сожжены».
Последнее показание весьма важно: Вольф хорошо знал погибельное содержание «Русской правды», и он был один из немногих, кто пытался действовать после ареста Пестеля. Очень опасен.
Здесь заканчивается история Вольфа-заговорщика и начинается история врача-бессребреника, целителя отверженных. Девять лет в каторжных тюрьмах и 18 лет на поселении.
Из воспоминаний Николая Басаргина:
«В случае серьёзной болезни к нему обращались не только мы сами, дамы наши, но и комендант, офицеры и все, кто только мог… Слава об искусстве Вольфа так распространилась, что приезжали лечиться к нему из Нерчинска, Кяхты и самого Иркутска».
Из воспоминаний Ивана Якушкина:
«Вызывая к себе Вольфа, коменданту трудно было не позволить ему навещать дам, когда они были нездоровы[207]. Окончательно Вольф получил дозволение выходить в сопровождении часового всякий раз, что его помощь нужна была вне каземата».
Ольга Анненкова (Иванова), дочь Ивана и Прасковьи Анненковых, родившаяся в Петровском заводе:
«При рождении… принял меня доктор Вольф… которого я потом полюбила до обожания… К больным своим он относился с таким вниманием, какого я уже потом не встречала. С необыкновенно тихими, ласковыми и кроткими приёмами, он умел очаровать и подчинить своей воле больных».
Пётр Свистунов:
«Вольф ни от кого не брал денег за лечение».
Мария Юшневская – Семёну Юшневскому, 2 февраля 1833 года:
«Вчерась был у меня Фердинанд Богданович Вольф. Он очень переменился, бедный. Несколько дней кашель его мучит, и всё жалуется на боль в груди. Ты помнишь, что он, бывало, и в Тульчине часто жалуется болью в груди».
В 1836-м поселён в Урике Иркутской губернии; с этого времени жил вместе с Никитой и Александром Муравьёвыми и их семейством. По представлению генерал-губернатора Броневского, ввиду недостатка медиков Вольфу было разрешено заниматься врачебной практикой. Он пользует всех иркутских декабристов и местную публику в Иркутске и окрестностях.
Из письма Вольфа Михаилу и Наталье Фонвизиным, 11 ноября 1836 года:
«При всяком важном случае меня везут в Иркутск, и там я решительно с утра до вечера пишу рецепты и навещаю больных, потом возвращаюсь в Урик, чтоб отдохнуть; иногда, и довольно часто, больные и сюда ко мне приезжают».
Ольга Анненкова (Иванова):
«Вольф не имел никакого состояния и жил только тем, что получал от Екатерины Фёдоровны Муравьёвой, матери двух сосланных Муравьёвых».
Неожиданная смерть Никиты Муравьёва разрушила едва успевшее наладиться житьё-бытьё в Урике. В 1845 году семья Александра Муравьёва и Вольф получили разрешение переехать в Тобольск. Образ жизни доктора после переезда тот же. О нём слагаются легенды.
Из воспоминаний тобольской знакомой Марии Францевой:
«Когда он был в Иркутске, то там прославился, вылечив одного богатого золотоискателя, от которого отказались уже все тамошние знаменитости. По выздоровлении своем золотоискатель… послал ему в пакете пять тысяч ассигнациями с запиской, в которой написал ему, что если он не возьмёт этих денег из дружбы, то он при нём же бросит их в огонь. Денег всё-таки Фердинанд Богданович не взял»[208].
Ольга Анненкова (Иванова):
«Он был красив и необыкновенно приятен, носил всегда всё чёрное, начиная с галстука, и дома носил на голове маленькую бархатную шапочку в виде фески. Жил он в Тобольске совершенным аскетом в маленьком домике в саду, выстроенном нарочно для него Александром Муравьёвым».
Умер Вольф в сочельник, 24 декабря 1854 года, пребывая в должности врача тюремной больницы в Тобольске. Разрешение вступить в эту службу было последней милостью, оказанной ему властью.
Годом раньше скончался Александр Муравьёв, оставив Вольфу в наследство небольшой капитал: три тысячи рублей. Фердинанд Богданович сохранил деньги в неприкосновенности. Перед смертью он успел составить завещание: две тысячи своему помощнику по тюремной медицине Александру Фролову (из «соединённых славян»), остальное плюс кое-какие собственные накопления – малоимущим товарищам по ссылке.
В судьбах изрядного количества южных заговорщиков роковую роль сыграли бумаги Пестеля, а именно его драгоценная «Русская правда». История её сокрытия и обнаружения повлияла на приговоры Бобрищевым-Пушкиным, Крюковым, Юшневскому, Вольфу, не говоря уж о самом Пестеле. Всем им добавилось по гире на чашу судейских весов. Одному только Заикину вроде бы посчастливилось облегчить участь. Однако жизнь его оказалась недолгой: до 32 лет не дожил, и могила его затерялась в холодной земле над Леной.
Николай Фёдорович Заикин
Православный.
Родился 23 ноября 1801 года в селе Фёдоровское (Ржава) Фатежского уезда Курской губернии.
Отец – Фёдор Михайлович Заикин, надворный советник. О матери сведений нет. Братья: старший Альвиан, младшие Фёдор, Павел, Александр, Михаил. Сёстры: Елизавета, Серафима. Родительское имение Фёдоровское – 400 душ крепостных.
Образование получил дома и в частных пансионах Москвы. В 1819 году поступил в Московское учебное заведение для колонновожатых; выпущен в 1821 году прапорщиком свиты по квартирмейстерской части. В 1822 году откомандирован во 2-ю армию, направлен в Подольскую губернию для проведения топографической съёмки. В 1823 году назначен состоять при школе топографов в Тульчине. В 1824 году произведён в подпоручики.
Член Южного общества.
Приказ об аресте подписан 5 января 1826 года, 14 января отправлен из Тульчина в Петербург, 22 января допрошен и доставлен в Петропавловскую крепость.
Осуждён по VIII разряду, приговорён на поселение вечно; срок сокращён до 20 лет.
Приметы: рост два аршина пять с половиною вершков[209], волосы на голове светло-русые, редкие, на бороде светло-русые же, нос посредственный, туповат, глаза серые.
Отправлен в Гижигинск Охотского округа, но по пути перенаправлен в Витим на реке Лене, где умер 23 июля 1833 года.
Как и братья Бобрищевы-Пушкины и Николай Крюков, он из школы колонновожатых, офицер квартирмейстерской части. Вместе с вышепоименованными вёл съёмку в Подолии, поэтому неудивительно, что по возвращении в Тульчин оказался в тайном обществе. Согласно показанию Заикина, принял его туда старший Крюков, кавалергард, при участии ещё одного квартирмейстерского офицера, Ивана Аврамова (о нём – следующее дело). О причинах вступления Заикин скажет потом коротко и ясно: «Намерение общества – дать России Конституцию – побудило меня вступить в оное». Что и говорить: эти молодые топографы – все, как один, убеждённые конституционалисты.
Квартировал вместе с Павлом Бобрищевым-Пушкиным в деревне Кирнасовка, в 12 верстах от Тульчина – это окажется существенно в дальнейшем.
Заикин пробыл в обществе недолго и мало знал о его планах. Но произвёл хорошее впечатление на Пестеля, который любил окружать себя пылкой молодёжью. И поэтому оказался замешан в историю с бумагами вятского полковника. Именно его отправил Барятинский из Тульчина в Линцы с известием о болезни государя и о том, что следствие, ведущееся при императорской Главной квартире, приобретает опасное для Южного общества направление. Ему же Пестель передал (через непосвящённого в тайну майора Мартынова) те самые бумаги, каковые были затем упрятаны, как казалось, в надёжном месте.
Пестель назвал имя подпоручика Заикина на одном из первых допросов в Петербурге.
Как и прочие, на следствии Заикин начал с запирательств, но уже 27 января, после второго допроса, объявил, где «Русская правда» зарыта. Было принято решение послать его «закованного, под присмотром офицера при надежном фельдъегере или жандарме для отыскания упомянутых бумаг». 31 января Заикин был закован в ручные железа и в сопровождении штаб-ротмистра Слепцова отправлен в Тульчин. Оттуда отправились в деревню Кирнасовку.
Из показаний Заикина от 27 января 1826 года:
«Въезжая… в Кирнасовку и достигнув корчмы, находящейся на правой стороне дороги… должно поворотить налево и ехать до второй гребли… проехав оную и поворотя налево, ехать мимо мельникова двора… на расстоянии 30 или 40 сажен от мельникова двора должно поворотить направо и ехать дорогою, восходящею на гору и идущею в лес. От сей дороги, не доезжая сажен 50 или 60 до креста, который будет виден, идёт старая канава… в левую сторону под прямым почти углом. В сей самой канаве, на некотором расстоянии от дороги (кажется, около 180 моих шагов) зарыты бумаги…»
К показанию приложен прекрасный план местности – сразу видно, рисовал топограф.
Прибыли в Кирнасовку. В указанном месте принялись копать – ничего не нашли. Ещё две или три попытки закончились тем же. Тут-то и выяснилось, что Заикин не присутствовал при зарытии бумаг. Поначалу они вдвоём с Павлом Бобрищевым-Пушкиным спрятали бумаги под полом в доме, где жили, но потом решили схоронить понадёжнее, в условленном месте. Эту миссию выполнили братья Бобрищевы-Пушкины под покровом ночи, а помогал им брат Николая Заикина Фёдор, подпрапорщик Пермского полка. Николай вызвал брата запиской: «Не упорствуй, ибо иначе погибну». Фёдор прибыл на братний зов, и Пестелево сокровище было обнаружено.
Братьям зачлась оказанная следствию помощь. Фёдор был освобождён от наказания. Николай осуждён по VIII разряду. Ранняя смерть от неизвестной нам причины перечеркнула государеву милость.
Иван Борисович Аврамов[210]
Православный.
Родился в 1802 году.
Отец – Борис Иванович Аврамов, отставной поручик. Мать – Елизавета Андреевна, урождённая Кислинская. Братья: Андрей, Илья, Николай – армейские офицеры. Сёстры: девицы Пелагея, Надежда и Прасковья. У отца имения в Тульской и Рязанской губерниях, всего около 180 душ крепостных, половина заложена в опекунском совете.
Получил домашнее образование, учился в пансионе при Тульском Александровском дворянском училище, после чего год отучился в Московском учебном заведении для колонновожатых; в 1819 году по экзамену произведён в прапорщики квартирмейстерской части и направлен во 2-ю армию. Занимался съёмкой в Подольской губернии. В 1822 году произведён в подпоручики и награждён орденом Святой Анны 4-й степени за труды. Прикомандирован к Главной квартире 2-й армии. В 1825 году произведён в поручики.
Вероятно, был членом Южного общества.
Приказ об аресте подписан 5 января 1826 года, арестован в Тульчине 14 января, доставлен в Петербург 22 января, заключён в Петропавловскую крепость.
Осуждён по VII разряду, приговорён к двум годам каторги, срок сокращён до года.
Приметы: рост два аршина семь вершков[211], лицо белое продолговатое, глаза голубые, нос широковат, волосы на голове и бровях светло-русые, и на груди выше правой титьки небольшая бородавка.
Отбывал каторгу в Читинском остроге. В 1828 году отправлен на поселение в Туруханск Енисейской губернии.
Умер 17 сентября 1840 года.
Служебный путь Ивана Аврамова тот же, каким шли Николай Крюков, Бобрищевы-Пушкины, Заикин и другие офицеры квартирмейстерской части.
В тайном обществе оказался тоже известным нам образом – по знакомству. О конспирации и её задачах поведал ему в 1823 году Александр Крюков. Принял ли он своего нового знакомца в общество или не принял – неясно, да, впрочем, и не важно. Аврамов оказался замешан в историю с бумагами Пестеля, и этого для следствия было достаточно.
Из показаний свидетелей по делу Аврамова.
Пестель:
«Аврамов не принимал никакого участия в действиях общества, а только был член, разделяющий образ мыслей и желающий конституционного правления».
Николай Заикин:
«Поручик Аврамов принят в общество прежде меня и был даже свидетелем, как меня принимал в общество Кавалергардского полка поручик Крюков. б…с Когда розыск о тайном обществе увеличился… свитский поручик Аврамов приезжал из м[естечка] Тульчина в с[ело] Кирнасовку меня навестить, и мы, рассуждая об опасности, советовались, сжечь ли нам бумаги или нет».
Ивану Аврамову вроде бы повезло: он не сошёл с ума и даже, по некоторым данным, на поселении обзавёлся семейством (имя его спутницы неизвестно, как и судьбы детей). И всё же Туруханск подтвердил свою зловещую репутацию. В 1831 году Аврамову вместе с осуждённым по тому же разряду Николаем Лисовским высочайше дозволено заниматься торговлей в пределах Туруханского края и по торговым надобностям выезжать в Енисейск. В сентябре 1840 года Аврамов отправился в Енисейск на барже с грузом рыбы. 17 сентября вблизи села Анциферово он был обнаружен мёртвым. Причина смерти осталась невыясненной.
Николай Александрович Загорецкий
Православный.
Родился в 1797 году.
Об отце, кроме того, что он дворянин Смоленской губернии, сведений нет. Мать – Наталья Васильевна Крутикова, из семьи московского купца 2-й гильдии, в 1826 году числилась «по бедности» в мещанском сословии[212]. Сестра Ольга[213].
Воспитывался дома; слушал также лекции в Московском университете. Вступил в службу (возможно, номинально) в 1812 году губернским регистратором (чин XIII класса) в канцелярию смоленского военного губернатора. В июле того же года записан в московское ополчение портупей-юнкером. В 1813 году принят колонновожатым в свиту по квартирмейстерской части. Прошёл обучение в Московском учебном заведении колонновожатых в 1816–1817 годах и выпущен прапорщиком с откомандированием в Главную квартиру 1-й армии, в Могилёв. В 1818 году откомандирован во 2-ю армию, направлен на топографическую съёмку Подолии. В 1821 году произведён в подпоручики, в 1822-м за труды по съёмке награжден орденом Святой Анны 3-й степени. В 1823 году произведён в поручики за отличие по службе.
Член Южного общества.
Арестован и допрошен в Тульчине 2 января 1826 года. Доставлен в Петербург 18 января, заключён в Петропавловскую крепость.
Осуждён по VII разряду, приговорён к двум годам каторги, срок сокращён до года.
Приметы: рост два аршина восемь с одной восьмою вершков[214], лицо смуглое, несколько рябоватое, глаза карие, нос длинный, остр, волосы на голове и бровях темно-русые и на левой стороне лба небольшая впадина.
Отбывал каторгу в Читинском остроге. В 1828 году определён на поселение в село Витим Иркутской губернии, откуда в декабре 1833-го переведён в село Буреть на Ангаре, близ Усолья Сибирского. В 1838 году отправлен на Кавказ, рядовым в Апшеронский пехотный полк, переведён в Навагинский пехотный полк. В 1840 году произведён в унтер-офицеры; в 1843-м в прапорщики за отличие в делах против горцев. Уволен от службы в 1845 году с обязательством безвыездно жить в имении сестры, селе Сумино Звенигородского уезда Московской губернии. В 1847 году разрешено поступить на службу по ведомству Министерства государственных имуществ.
Женат не был.
Выйдя в отставку в 70-летнем возрасте, поселился в Москве, где и умер в 1885 году.
Останься Загорецкий в Могилёве – может быть, беды и не случилось бы. И опять Тульчин! Опять господа офицеры квартирмейстерской части!
В Южном обществе Загорецкий оказался незадолго до декабрьской развязки. Змей-искуситель – Крюков, на сей раз Николай.
Из показаний Загорецкого:
«Я узнал о тайном обществе 1825 года от Крюкова 2-го. Побудительных же причин, кроме любопытства, никаких во мне не было».
Из показаний других подследственных о Загорецком:
Павел Пестель:
«Загорецкий есть член общества».
Князь Александр Барятинский:
«Загорецкого посылал к Пестелю с известием о кончине государя».
Николай Заикин:
«…Послан был поручик Загорецкий из Тульчина в Немирово с известием о смерти покойного государя к господину полковнику Леману, дабы сей последний передал сие господину Пестелю».
Отрывочные упоминания о Загорецком встречаются в документах и мемуарах о военных действиях на Кавказе. Например, он участвует в десантной операции 7 июля 1839 года в устье реки Псезуапсе вместе с декабристами Лорером, Одоевским и Нарышкиным. Одоевский, кстати, умрёт там же через месяц с небольшим от малярии на руках Загорецкого. Отметим также, что операцией руководят генерал Раевский, брат Марии Николаевны Волконской, и адмирал Лазарев, под командой которого когда-то служили Вишневский и Завалишин.
Николай Лорер о бое 7 июля 1839 года в устье Псезуапсе:
«На правом нашем фланге трещала ещё страшная пальба… Я пошёл по направлению выстрелов и дорогой встречал многих раненых… Попавшийся мне знакомый офицер указал мне, где отыскать Нарышкина, которого я и нашел наконец с Загорецким у дерева. Последний заряжал ружьё Нарышкину, а у Михаила Михайловича, сделавшего более 70 выстрелов, усы и всё лицо были черны от пороху и дыму…»
Из донесения от 7 июля 1839 года:
«3-й батальон Тенгинского полка в полном порядке быстро взошёл на высоту и расположился на ней. Прежде всех взбежала пара стрелков, состоявшая из государственных преступников, рядовых Одоевского и Загорецкого. Они вдвоём бросились в кучу деревьев, где засело десяток черкес, сии последние, сделав на них залп, убежали…»
Ратные подвиги – лишь для того, чтобы выслужить офицерский чин и с ним права дворянства. Получив вожделенную звёдочку на эполеты, Загорецкий выходит в отставку. Вскоре, однако, вновь поступает на службу, теперь гражданскую, по Министерству государственных имуществ. Министр – тот самый Павел Дмитриевич Киселёв, который когда-то, в незапамятные времена, был начальником штаба 2-й армии и курировал работу военных топографов. Теперь он генерал от инфантерии, генерал-адъютант и всех российских орденов кавалер. А Загорецкий из поручиков свиты, через Сибирь и Кавказ, едва дотянул до прапорщика… В ведомстве своего бывшего шефа Николаю Александровичу предстоит прослужить около 20 лет, до 1867 года, в неприметной должности уполномоченного от казны по полюбовному размежеванию земель в Одоевском уезде Тульской губернии.
Барон Алексей Иванович Черкасов
Православный.
Родился 15 ноября 1799 года.
Отец – барон Иван Петрович Черкасов, отставной секунд-майор. Мать – Мария Алексеевна, урождённая Кожина[215]. У Алексея три брата и пять сестер. Старший брат Пётр, адъютант генерала Бороздина, проходил по делу о злоумышленных обществах и был арестован, но вскоре освобождён без последствий. Семейство состоятельное: за отцом имения в Тамбовской, Тульской, Орловской и Московской губерниях, всего до 1200 душ.
Воспитывался в Московском университетском пансионе, с 1816 года в Московском учебном заведении для колонновожатых. В 1817 году успешно сдал экзамен на офицерский чин и был выпущен прапорщиком свиты по квартирмейстерской части. В 1818 году направлен в Главную квартиру 2-й армии, назначен в 3-ю драгунскую дивизию дивизионным квартирмейстером, а в 1819 году откомандирован на съёмку Подольской губернии. В 1821 году произведён в подпоручики, в 1822 году награждён за труды орденом Святой Анны 4-й степени, а в 1823 году за отличие по службе произведён в поручики. В 1825-м отправлен на съёмку в Киевскую губернию.
Член Южного общества.
Приказ об аресте датирован 30 декабря. Арестован по месту службы 2 января, доставлен в Тульчин, оттуда в Петербург 18 января, заключён в Петропавловскую крепость.
Осуждён по VII разряду, приговорён к двум годам каторги, срок сокращён до года.
Приметы: рост два аршина четыре и три четверти вершка[216], лицо белое, круглое, глаза темно-карие, нос посредственный, волосы на голове и бровях темно-русые.
Отбывал в Читинском остроге. Весной 1828 года отправлен на поселение в Берёзов Тобольской губернии[217]. В 1832 году разрешено переехать в Ялуторовск. В 1837 году определён рядовым на Кавказ, в Тенгинский пехотный полк (там встретился с декабристом Лихаревым, но на год разминулся с Лермонтовым). В 1837 году унтер-офицер; в 1839-м переведён в Кабардинский егерский полк; в 1840-м юнкер, в 1842-м прапорщик. В 1843 году уволен от службы с обязательством жить в имении мачехи, селе Володьково Белевского уезда, под строгим надзором. В последующие годы управлял хозяйством мачехи и родственников.
Умер в апреле 1855 года.
Откуда у потомка тульского помещика нехарактерный для русского дворянства баронский титул? Прадед Алексея Ивановича, незнатный уроженец Малороссии Иван Антонович Черкасов, при Петре Великом выслужился из подьячих в кабинет-секретари царя, а при Елизавете Петровне сделался управляющим делами императрицы. За труды получил обширные имения и был пожалован в бароны. (Этот титул изредка жаловали российские самодержцы и самодержицы тому, кто по причине происхождения «из неблагородного звания» недотягивал до «сиятельства» – графа.) Небезынтересно, что предок декабриста причастен к созданию русского фарфора: именно ему Елизавета Петровна поручила курировать сложнейшее дело – создание Порцелиновой мануфактуры, более известной как Императорский фарфоровый завод. И ещё знаменательный факт: должность, которую исправлял Иван Черкасов при Петре Великом во время Персидского похода, называлась «квартирмейстер».
Быть может, правнук решил пойти по стопам прадеда, ибо поступил в Московское учебное заведении для колонновожатых, готовившее, как мы знаем, офицеров-квартирмейстеров. В Подольской губернии, занимаясь топографической съемкой, встретился с известной нам компанией. В ходе этих работ, по-видимому в 1823 году, побывал в Линцах, в штабе Вятского полка, где познакомился с полковником Пестелем.
Поименован как член Южного общества в доносе Майбороды, в показаниях князя Барятинского, Ивашева, Заикина и других. Сам признал, что в 1824 году был принят в общество капитаном Филиповичем (сей последний выбыл из строя умершим в марте 1825 года, посему в списках привлечённых по делу не значится).
Из следственного заключения по делу барона Черкасова:
«…Принят членом в Тульчине в 1824 в тайное общество имевшее целью ввести конституционное правление, и слышал весьма темно о намерениях покуситься против государя: а) в 1825 в Таганроге через выбравшихся от Южного общества 15 человек и б) при предполагаемом в мае 1826 смотре 3-го корпуса».
В 1854 году женился на Елизавете Котц, дочери барона Венцеслава Котца[218]. Их единственная дочь Мария родилась через четыре месяца после внезапной смерти отца, последовавшей в апреле 1855 года.
Владимир Николаевич Лихарев
Православный.
Родился в 1803 году.
Отец – Николай Андреевич Лихарев, отставной ротмистр, умер в 1826 году, вскоре после ареста сына. Мать – Пелагея Петровна, урождённая Быкова. Всего в семье девять детей. Родовое имение Коншинка в Каширском уезде Тульской губернии (более ста душ); имения в Тульской, Рязанской и Костромской губерниях (до 1500 душ крепостных).
Образование получил дома и в частной школе, затем в Московском учебном заведении для колонновожатых, из коего в 1820 году выпущен по экзамену прапорщиком в свиту по квартирмейстерской части и направлен в Главную квартиру 1-й армии, в Могилёв. Командирован на съёмку земель военного поселения Бугской и Украинской уланских дивизий. В 1823 году произведён в подпоручики.
Член Южного общества.
29 декабря Лихарев арестован в доме Иосифа Поджио в Яновке. Доставлен в Петербург 8 января, заключен в Петропавловскую крепость.
Осуждён по VII разряду. Приговорён к двум годам каторги, срок сокращён до года.
Приметы: рост два аршина семь с половиною вершков[219], лицо белое, продолговатое, глаза серые, нос посредственный, продолговат, волосы на голове и бровях светло-русые, на правом боку ниже рёбер от раны шрам и пуля внутри[220].
Отбывал каторгу в Читинском остроге. В 1828 году обращён на поселение в Кондинске Тобольской губернии. Год спустя переведён в Курган. В 1837 году зачислен рядовым в Куринский пехотный полк. В следующем году переведён в Тенгинский пехотный полк. Убит в сражении 10 или 11 июля 1840 года.
В отличие от своих коллег по квартирмейстерской части, Лихарев оказался замешан в дело тайного общества не через тульчинские знакомства, а по дружбе с братьями Давыдовыми – Александром Львовичем и полковником Василием Львовичем. Между прочим, сестра Лихарева, Варвара Николаевна, впоследствии выйдет замуж за вдового Петра Львовича, третьего из братьев Давыдовых. Что касается Владимира, то, едва выслужив чин подпоручика, он влюбился в дочь генерала Бороздина Екатерину, родственницу Давыдовых и родную сестру жены Осипа Поджио.
Воистину, Лихарев всю жизнь стремится оправдать свою фамилию. Пылкий, безудержный человек. Страстный игрок, он никогда не научится считать презренные деньги и даже на поселении в Сибири умудрится наделать многотысячные долги. Пока что он со всей страстью натуры добивается руки своей избранницы. Соперник его – кто бы вы думали? Подпоручик Полтавского полка Мишель Бестужев-Рюмин. Сватовство Бестужева отвергнуто, но результат соперничества – единственная в своём роде дуэль двух карбонариев, имевшая место 8 ноября 1824 года. Выстрелом Лихарева сорван эполет с плеча Мишеля; ответным выстрелом Владимир ранен в правое бедро. Пуля не задела кость, и по совету доктора извлекать её не стали; в 1832 году ссыльнопоселенец Лихарев получит разрешение отправиться в Тобольск для извлечения этой самой пули, находящейся в правом бедре. Покамест, исцелившись, он делает официальное предложение Екатерине Андреевне. Оно принято. В августе 1825 года влюблённые обвенчались в имении родителей невесты.
Снова, в который раз, мы видим эту картину: полное счастье и радужные перспективы накануне катастрофы.
Для вождей Южного общества привлечение Лихарева к заговору имело особое значение. По службе он был связан с Украинской уланской дивизией. Дивизия эта, сформированная из украинских казаков, была военно-поселенческой. Военные поселения – очаги яростного недовольства властью; пример тому – Чугуевский бунт военных поселенцев Слободской Украины в 1819 году, для подавления которого потребовалось четыре пехотных полка и две артиллерийские роты. Заговорщики весьма рассчитывали в случае мятежа на содействие поселенных войск. И вот Лихарев находит ключ не к кому-нибудь, а к самому графу Ивану Витту, командующему всеми военными поселениями Юга России.
Из показаний Лихарева на следствии:
«У родственника жены моей, генерала Высоцкого, в м[естечке] Златополе, узнал я отставного чиновника коллегии иностранных дел Бошняка. Он человек суровой наружности и в речах весьма осторожный. Около двух лет продолжалось моё с ним знакомство и наконец сделалось довольно тесно. Он знал, что я в дружбе с Давыдовым, и мнения мои, которые я нисколько не скрывал. В июне месяце протекшего года, в один вечер, разговаривая со мною о различных предметах, он со слезами открыл мне, что желает быть участником людей, которые думают и желают свободы… Беседа наша сделалась откровеннее, и я тут же объяснил ему мою связь с Давыдовым и род моих занятий: тогда он объявил мне, что если в предприятиях наших нужны войска, он именем графа Витта предлагает содействие всех поселений, а уже гораздо после прибавил, что граф Витт второстепенным лицом быть не хочет и требует, чтобы всё ему было открыто».
Нужно ли объяснять читателю, что Бошняк был провокатором; Витт же, чьё задание выполнял Бошняк, только высчитывал, что выгоднее: предать царя заговорщикам или заговорщиков царю? Более надёжным оказался второй вариант. 18 октября 1825 года в Таганроге генерал Витт лично доложил Александру I о заговоре в армии. Одним из первых им был назван Лихарев. 18 декабря был подписан приказ о его аресте.
Сын Лихарева родился в мае 1826 года. Екатерина Андреевна не последовала в Сибирь за мужем. Вероятно, она оказалась более послушной отцовской воле, чем её сестра, а может быть, и больше заботилась об участи мужа; во всяком случае, Лихарева не пришлось прятать в сырых казематах государевых крепостей, как Осипа Поджио. Вторично замуж она выйдет через десять лет.
В 1838 году рядовой Лихарев был переведён из Куринского пехотного полка в Тенгинский пехотный полк – в отряд Н. Н. Раевского. В июле 1840 года был заготовлен приказ о его производстве в унтер-офицеры. Но…
В том самом июле он был убит. Точные обстоятельства гибели неизвестны. Считается, что пал в бою на речке Валерик – в бою, о котором стихами расскажет поручик Тенгинского полка Лермонтов и тем самым положит начало батальному реализму в русской литературе. Но Тенгинский полк в этом походе не участвовал. Лермонтов был прикомандирован к отряду как офицер для поручений; каким образом там мог оказаться рядовой Лихарев – непонятно. Возможно, это легенда, призванная подтвердить его верность своей фамилии: лихой был боец и погиб в лихом деле. Так или иначе, пуля горца оказалась точнее, чем пуля собрата по заговору.
Граф Николай Яковлевич Булгари
Православный.
Родился в 1805 году в Петербурге.
Отец – граф Яков Булгари, грек, из офицеров Республики Семи Соединенных Островов[221]; на русской службе имел чин действительного статского советника; управлял имениями Анны Родионовны Чернышёвой (родственницы Захара Чернышёва); член греческого тайного общества Филики Этерия; находился под подозрением по делу о восстании Александра Ипсиланти (см. в главе о Пестеле). Мать – Елизавета, урождённая Кричулеско. Брат Матвей. Сёстры Елизавета, Мария, Софья. По делу о тайных обществах проходили: отец, двоюродный брат, родной и двоюродный дядюшки.
Был записан в Пажеский корпус, но обучался дома и в частных пансионах. После сдачи экзамена в 1823 году определён корнетом в лейб-гвардии Кирасирский её императорского величества полк. В 1824 году произведён в поручики.
Член Южного общества с 1825 года.
Приказ об аресте датирован 19 декабря. Арестован в Одессе в доме отца 27 декабря. Доставлен в Петербург 9 января, заключён в Петропавловскую крепость.
Осуждён по VII разряду, приговорён «во уважение молодости его лет» в крепостную работу на два года, срок сокращён до года.
Приметы: рост два аршина шесть вершков[222], лицом бел, глаза карие, волосы на голове темно-русые, нос посредственный.
Отбывал заключение в Динабургской крепости. В октябре 1827 года разрешено вступить на службу рядовым в 45-й егерский полк, дислоцированный в Финляндии. По ходатайству матери через год переведён в Северский конно-егерский полк. В 1829 году унтер-офицер. В 1832 году произведён в прапорщики и переведён в Чугуевский уланский полк. В 1834 году поручик. В 1835-м отставлен от военной службы для определения в гражданскую. В последующие годы биография прослеживается плохо. Служил переводчиком в Керченской таможне, затем чиновником для особых поручений при керченском градоначальнике князе Херхеулидзе.
Был женат (год вступления в брак неизвестен, жена – Антуанетта Романовна, девичья фамилия тоже неизвестна). В 1839 году жил в Ревеле. Умер в 1841 году.
В начале 1825 года поручик Булгари получил отпуск и приехал к отцу в Белгород. Там, по его собственным словам, «узнал от прапорщика Вадковского о существовании тайного общества и был им в оное принят». Разумеется, Вадковского интересовал не столько двадцатилетний лейб-кирасир, сколько его отец, член греческой Этерии и приятель Александра Ипсиланти.
В первой четверти XIX века мода на тайные общества охватила Европу и выплеснулась в Россию, подобно тому как в наше время прокатываются волны увлечений ролевыми играми. Декабристы, как истинно русские европейцы, вдохновенно играли в масонов, Тугендбунд, карбонариев. Но ближе всего русскому сердцу была Филики Этерия – греческое братство, имевшее целью борьбу с «тиранией Османов» и создание независимого греческого государства. Изрядно преувеличивая масштабы и значение Этерии, русские прапорщики вроде Вадковского надеялись через греков соединиться с итальянскими карбонариями и прочими агентами светлого будущего. В их мечтах рисовался некий либеральный интернационал, который уничтожит всех тиранов на свете и зажжёт зарю всемирной свободы.
Бедняга Николай Булгари пострадал за то, что был грек. А так как был принят в общество Вадковским, то, разумеется, мгновенно попал в донос Шервуда. Да ещё всплыли подозрительные связи отца… Посему молодой Булгари оказался в списке подлежащих аресту одним из первых.
Из следственного дела графа Булгари:
«Вопрос. Что побудило вас вступить в сие общество?
Ответ. Во-первых, опасное красноречие того человека, который навечно соделал меня несчастным; он ясно доказывал мне, что благосостояние России требует какой-нибудь перемены в законах. Во-вторых, несчастие, преследующее меня от самого дня моего рождения. И наконец, самая лучшая причина есть средство, по которому он вовлёк меня в оное. Он прежде, нежели объявить мне что-либо о тайном сем обществе, дал мне честное слово, что ничего дурного в нём не заключается».
Иван Фёдорович Фохт
Лютеранин.
Год рождения – 1794-й – устанавливается на основании того, что в следственном деле указан возраст: 31 год.
Отец – Теодор Фохт, из курляндских дворян; владел ли поместьями – неизвестно. О прочих родственниках сведений нет.
Воспитывался дома. Службу начал в 1814 году, поступив рядовым в Азовский пехотный полк, из чего видно, что семья его была небогатая и незнатная. В 1815 году подпрапорщик; участвовал в Заграничном походе, связанном с кратковременным возвращением Наполеона к власти во Франции. В 1817 году произведён в прапорщики, в 1819-м в подпоручики, в 1820-м в поручики, в 1824-м в штабс-капитаны. В том же году награждён орденом Святой Анны 4-й степени.
Член Южного общества.
Приказ об аресте датирован 30 декабря. Вызван в Тульчин, арестован, доставлен в Петербург 13 января, заключён в Петропавловскую крепость.
Осуждён по VIII разряду, приговорён к ссылке в Сибирь на поселение вечно, срок сокращён до 20 лет.
Приметы: рост два аршина семь с половиною вершков[223], лицом бел, оклад оного продолговат, нос прямой, волосы светло-русые, глаза серые, на левом глазу большое коричневое круглое пятно.
Отправлен в Берёзов Тобольской губернии в январе 1828 года, в 1829 году переведён в Курган.
Умер 1 февраля 1842 года.
У штабс-капитана Фохта в литературе есть тёзка – гоголевский Иван Фёдорович Шпонька. И хотя Фохт происходит не из полтавских помещиков, а из курляндских дворян, но гораздо ближе ему, чем столичным гвардейским офицерам. Он тянет служебную лямку как честный немец и, в отличие от Шпоньки, застрявшего в подпоручиках, к тридцати годам всё-таки дорастает до армейского штабс-капитана. (Сравните: князь Волконский в 26 лет генерал, Пестель в 28 лет полковник.) Можно не сомневаться, что живёт наш Иван Фёдорович исключительно на жалованье. Ему бы послужить беспорочно ещё года три-четыре, получить эполеты майора, жениться…
Но в его судьбу вмешивается злой рок. И что-то ещё: им движет то ли забота о благе России, то ли неудовлетворённое самолюбие курляндского дворянина.
Из показаний Фохта на следствии:
«…Я познакомился с полковником Пестелем в 1821 году по окончании данного мне господином начальником Главного штаба 2-й армии поручения, которое состояло в передании полкам 2-й армии правил, вновь высочайше утверждённых, а с майором Лорером – прошедшего года на манёврах. б…с Помещиков Давыдовых… видел вместе у помещика Поджио, живущего в 15-ти верстах от них, к которому я ездил для получения расписки, данной ему господином генерал-майором князем Волконским в 10 000 рублей ассигнациями».
Как видим, выполнение служебных обязанностей влекло Фохта в среду заговорщиков. Вскоре он и сам член общества: принят Александром Поджио в 1824 году. Из показаний свидетелей явствует, что отправлял Фохт человека с письмами в Васильков, к подполковнику Муравьёву и подпоручику Бестужеву. Неудивительно, что имя Фохта попало в донос Майбороды.
То ли он ещё до ареста занемог, то ли в пути с ним что-то приключилось, но, отправляя штабс-капитана в крепость, государь собственноручно начертал указание Сукину: «Присылаемого Фохта посадить, где получше, и так как он болен, послать ему лекаря и, буде точно болен, отправить в гошпиталь». Фохт оказался «точно болен» и даже «одержим лихорадкою», ибо в марте его пришлось поместить в Военно-сухопутный госпиталь. Оттуда вернулся он в крепостной каземат только в августе, после вынесения приговора.
Из материалов следствия по делу Александра Поджио.
Вопрос следователя. В сию бытность вашу у Пестеля [штабс–] капитан Фохт, рассуждая о средствах приготовления нижних чинов к цели общества, предлагал ли в каждой роте разделять их на гласных, т. е. отличных, и на безгласных, т. е. порочных, и, привлекая исподволь первых, делать им осторожные внушения, а когда гласные будут готовы, то безгласные пойдут за ними беспрекословно. Сие мнение Фохта одобрил ли тогда же Пестель?
Ответ Александра Поджио. Фохт точно предложил сие средство – Пестель его одобрил. Но возымело ли оно свое действие, не знаю.
Из заключения по делу Фохта:
«…Принят [в общество] подполковником Поджио, который объявил ему цель – введение конституционного правления… В сентябре 1824 года… Пестель говорил ему с Майбородою, что „когда надобно будет арестовать Главную квартиру, вам должно действовать потому, что вы ближе всех стоите“. На ответ Фохта, что солдаты не пойдут против начальников, Пестель возразил: „Вам лучше знать, как привязать к себе солдат; вы имеете способности“».
Болезнь, мучившая Фохта во всё время следствия и задержавшая его отправку на поселение, – очевидно, туберкулёз. С этой медленной и изнурительной хворобой Иван Фёдорович боролся всё время ссылки – 14 лет. За неимением врачей научился лечить себя, а заодно и других. Из донесения берёзовских властей в III Отделение видно, что ссыльный Фохт зарабатывал на жизнь токарной работой, а также тем, что помогал местному лекарю. Жил он вообще бедно, получая от казны солдатское довольствие и простую одежду.
В 1829 году ввиду болезненного состояния получил разрешение переехать в Курган, куда добрался лишь весной 1830-го. Поднаторев в медицине, лечил бедных, а также завёл аптеку, приносившую ему кое-какой доход. Денежное положение его улучшилось, когда стала поступать помощь из общей кассы декабристов, а затем и небольшое пособие от казны. Но болезнь – чахотка и костоед в терминологии того времени – развивалась неостановимо. В 1837 году последовало высочайшее разрешение идти солдатом на Кавказ, но Фохт уже был одноногим инвалидом. Пришлось довольствоваться переводом для лечения в Тобольск. Здесь, ко всему прочему, он умудрился угодить под уголовное следствие.
Из письма Михаила Фонвизина Ивану Пущину, 22 декабря 1839 года:
«После пожара гостиного двора купцы вздумали подозревать Фохта в зажигательстве, потому что он со своей оригинальной фигурой и в своём странном меховом сертуке в сумерки ходил за чем-то в гостиный двор. По доносу следственная комиссия потребовала арестования Фохта, и его посадили в полицию. Я бросился к губернатору, и его освободили, но Фохт рассердился на губернатора за это – и они более не видятся».
Весной 1841 года неожиданно пришла денежная помощь: пятьсот рублей прислал не кто-нибудь, а Лев Витгенштейн, сын бывшего главнокомандующего 2-й армией. Когда-то он сам был деятельным членом Южного общества, но высочайшая воля освободила его от преследования. На проценты от этих нежданно-негаданно полученных денег Фохт арендовал домик – маленький, но почти что свой. Жизнь могла бы наладиться, если бы не болезнь. Лечение уже не помогало.
Всё своё имущество и дом Иван Фёдорович Фохт завещал находившейся у него в услужении солдатской жене Рыбиной «в награду долговременных у него, при частной жизни услуг, за которые он по небогатому состоянию не мог выплатить следующего ей жалованья».
Андрей Васильевич Ентальцев (Янтальцев)
Православный.
Родился 29 ноября 1786 года.
Отец – Василий Иванович Ентальцев, из купеческих детей, чиновник, дослужившийся до чина коллежского асессора и получивший дворянство по выслуге. Мать – Варвара Григорьевна, урождённая Черешникова, генеральская дочь. Поместий и крестьян не имели. Сестра Екатерина замужем за подполковником артиллерии (впоследствии генерал-майором) Василием Сикстелем.
Обучался в частном пансионе Мейера в Петербурге. В службу записан в 1801 году, четырнадцати лет от роду, артиллерии юнкером. В 1803 году зачислен в 1-й артиллерийский полк. Участвовал в кампании 1806–1807 годов против Наполеона в Пруссии, в бою при Гуттштадте был ранен штыком в правое колено. В 1807 году произведён в подпоручики, в январе 1812 года в поручики. В кампанию 1812 года за отличие в Смоленском сражении произведён в штабс-капитаны; за отличие в сражении под Красным награждён орденом Святого Владимира 4-й степени. В 1816–1823 годах служил в разных артиллерийских бригадах. В 1817 году произведён в капитаны, в 1819-м за отличие по службе в подполковники. В 1823 году назначен командиром 27-й конно-артиллерийской роты в составе 2-й армии.
Был масоном. После запрещения тайных обществ, последовавшего в 1822 году, от масонства отрёкся, в чём дал подписку.
Жена – Александра Васильевна, урождённая Лисовская. В мемуарных заметках Августы Созонович (воспитанницы Матвея Муравьёва-Апостола) есть упоминание о дочери, которая после осуждения отца и отъезда матери в Сибирь воспитывалась в другой семье.
Приказ об аресте датирован 30 декабря. Вызван в Тульчин 6 января, доставлен в Петербург 20 января, заключён в Петропавловскую крепость.
Осуждён по VII разряду, приговорён к двум годам каторги, срок сокращён до года.
Приметы: рост два аршина пять вершков и три четверти[224], лицо белое круглое, глаза голубые, нос небольшой, широкий, волосы на голове и бровях светло-русые, на левой ноге в колене имеет шрам от штыковой раны.
Отбывал каторгу в Читинском остроге. В 1827 году в Читу приехала жена, Александра Васильевна. В 1828 году местом поселения определён Берёзов. В 1830 году по высочайшему дозволению Ентальцевы перебрались в Ялуторовск.
Умер 27 января 1845 года.
Участие Ентальцева в Союзе благоденствия и в Южном обществе – под большим вопросом. Вроде бы Павел Аврамов, тогда ещё майор, знакомил Ентальцева с целями и задачами первого из сих обществ, но когда и где – не упомнит. Василий Давыдов как будто припоминает Ентальцева среди посвящённых, но точно ли был он принят и кем – не знает. С Пестелем был знаком и о чём-то с ним вёл беседы, но, опять-таки, степень крамольности неизвестна. Впоследствии сам Ентальцев будет считать себя безвинно пострадавшим. Скорее всего, так оно и есть. Как велось следствие? Вначале хватали под горячую руку всех, на кого падала тень подозрения; потом государь стал торопить, и оказалось, что с таким количеством подозреваемых к сроку не управиться. Значит, надо дожать тех, кто уже фигурирует в деле, а прочих оставить в покое. Имя Ентальцева упоминалось в связи с какими-то письмами и переговорами, имевшими место в декабре 1825 года между князем Волконским, Сергеем Муравьёвым-Апостолом, Александром Поджио. Значит, уже в чём-то замешан. И не донёс. Чего ещё искать?
Из показаний свидетелей по делу Ентальцева.
Василий Давыдов:
«Янтальцев – член общества, весьма мало принадлежавший и холодно говоривший об оном».
Осип Поджио:
«Янтальцев знал о содержании письма брата его (Поджио), которое доставил к Волконскому».
Александр Поджио:
«Янтальцев говорил Давыдову на слова его, чтобы в случае начатия действий он присоединился к Пестелю, сказал: „Я знаю сам, что делать, и пойду туда, куда я хочу“».
Самое ценное – показание господина Бошняка:
«Лихарев сказывал, что Янтальцев усердно сберегает порох, ядра и картечь на случай».
Показания, как видим, довольно неопределённые, косвенные. Особенно про порох «на случай». Но следствие надо закончить поскорее и приговор успеть вынести до коронации, намеченной на июнь[225]. Поторопимся, господа, не время раздумывать!
После читинской каторги жил на поселении с женой сначала в Берёзове Тобольской губернии, затем в Ялуторовске. Подобно Фохту, Ентальцев увлёкся медициной и за неимением в городе врача лечил, как мог, местных обывателей.
Из заметок Августы (Гутеньки) Созонович:
«Андрей Васильевич и характером больше соответствовал обязанностям врача, нежели воина: всегда ровный, со всеми одинаково приветливый, он… был и смиреннейший человек в мире».
Но жизнь в Ялуторовске выдалась неспокойная. Ентальцев тосковал по военной службе. Как вспоминает Гутенька, «не переставал толковать о своей конной батарее и утраченном положении». Между тем в переводе рядовым на Кавказ ему было отказано. Явились и неприятности – в виде доносов. Один из них имел последствия весьма печальные. В 1838 году через Ялуторовск проезжал наследник престола Александр Николаевич. В отношении государственных преступников были приняты в связи с этим всяческие строгие меры. Обывательские умы пришли в возбуждение.
Из заметок Созонович:
«…Желающим выслужиться вздумалось донести на Ентальцева, будто бы он хотел убить наследника из пушки (вот на какой случай порох сберегал! – А. И.-Г.). Поводом к обвинению послужило подозрение, что Андрей Васильевич перед приездом великого князя будто бы недаром заказал деревянные шары для украшения своего забора и одновременно купил старые екатерининские лафеты Ширванского полка… Предписано было нарядить следствие. У Ентальцевых исковеркали в доме полы, пересмотрели помадные банки Александры Васильевны, отыскивая порох, которого, разумеется, не нашли».
По этой ли причине или по другой у Ентальцева стал развиваться душевный недуг. Поначалу помешательство было малозаметным, тихим, но в 1842 году последовали буйные припадки. Александра Васильевна возила мужа к докторам в Тобольск, но лечение мало помогло. По словам Августы Созонович, «Андрей Васильевич совершенно ослаб, впал в детство и несколько лет пролежал в постели». Умер он 27 января 1845 года.
Безобидный был человек. И опять эта странная эпидемия сумасшествий среди декабристов. Может быть, и в самом деле виновата какая-то сибирская зараза?
Александре Васильевне после смерти мужа не было дозволено выехать в Европейскую Россию. 12 лет она прожила в Ялуторовске вдовой, получая из казны скромное содержание. Ближайшим её другом в эти годы стал Иван Пущин. Сколь далеко зашли их дружеские отношения, мы не знаем, но в письмах Александры Васильевны, адресованных Ивану Ивановичу в последние годы жизни, сквозят истинная любовь и душевная близость. После амнистии 1856 года она жила в Москве, в тесной дружбе с Волконскими. (Интереснейшие сведения о непростой послесибирской жизни Сергея Григорьевича, Марии Николаевны и Неллиньки содержатся в письмах Ентальцевой к Пущину.) Умерла в 1858 году.
Владимир Сергеевич Толстой
Православный.
Родился 10 мая 1806 года в селе Курбатово Скопинского уезда Рязанской губернии. Самый молодой среди осуждённых Верховным уголовным судом.
Происходит из нетитулованной ветви рода Толстых.
Отец – Сергей Васильевич Толстой, отставной гвардии капитан-поручик (то же, что штабс-капитан). Мать – Елена Петровна, урождённая княжна Долгорукова. Брат Василий, сестра Александра. Имения за отцом в Рязанской и Тверской губерниях (более 600 душ крепостных).
Получил домашнее образование, в 1823 году зачислен унтер-офицером в Екатеринославский кирасирский полк. В том же году переименован в юнкера. В 1824 году переведён в Московский пехотный полк подпрапорщиком; в марте 1825 года произведён в прапорщики.
Приказ об аресте датирован 18 декабря. Доставлен в Петропавловскую крепость 4 января.
Осуждён по VII разряду, приговорён к двум годам каторги, срок сокращён до года.
Приметы: рост два аршина семь вершков и три четверти[226], лицо белое, продолговатое, глаза светло-карие, нос небольшой, продолговат, остр, волосы на голове и бровях светло-русые, на левой стороне подбородка от золотухи шрам, а на левой ляжке родимое пятно и на левой же руке натертый порохом крест[227].
Доставлен в Читинский острог в апреле 1827 года, но по особому высочайшему повелению сразу обращён на поселение в Тункинскую крепость Иркутской губернии. В 1829 году по ходатайству родственников определён рядовым на Кавказ, в 41-й егерский полк, затем служил в линейных батальонах. В 1833 году унтер-офицер. В 1835 году произведён в прапорщики, в 1837-м в подпоручики. В 1839 году переведён в Навагинский пехотный полк и вскоре произведён в поручики за отличие в делах против горцев. В 1843 году уволен от службы по болезни с запрещением въезда в столицы и в Одессу. Жил под надзором в имении сестры в Смоленской губернии. В 1845 году вновь поступил на службу и был прикомандирован к Кавказскому линейному казачьему войску. В том же году за отличие в делах против горцев произведён в штаб-ротмистры. В 1847 году освобождён от секретного надзора, переведён в 4-ю бригаду Кавказского казачьего войска с переименованием в сотники. В 1849 году уволен в чине есаула для определения в гражданскую службу. Следующие семь лет служил в Тифлисской губернии, был чиновником для особых поручений при кавказских наместниках М. С. Воронцове и Н. Н. Муравьёве.
После амнистии 1856 года вышел в отставку, жил в своём имении в Московской губернии.
Женат не был.
Умер 27 февраля 1888 года.
Толстые и Долгоруковы – это широкие родственные связи в высшем обществе. В самом деле: дядюшка по матушке, князь Михаил Петрович Долгоруков, убитый в шведскую кампанию, – друг юности самого Александра I. Покойная тётушка Марья Васильевна, старшая сестра отца, была замужем за Павлом Фонвизиным, дядюшкой декабриста Фонвизина. Другая тётушка по отцу замужем за генералом Иваном Дмитриевым-Мамоновым из влиятельного и богатого рода, её сын Александр – адъютант генерала Никиты Волконского, старшего брата князя-декабриста. Третья тётушка, замужем за князем Хованским, оставит племяннику в наследство имение, в котором тот упокоит свою старость.
Но это будет не скоро.
Каким образом восемнадцатилетний юнец оказался замешан в дела тайных обществ? Может быть, и вовсе не был замешан. Во всех неприятностях виноваты знакомства. Поездка в Курск на ярмарку «для ремонту»[228] и встреча там с удалыми кавалергардами – Анненковым и прочими. Для армейского подпрапорщика они – кумиры. Через них встреча с Вадковским и князем Барятинским.
Имя Толстого в самом начале следствия назовут старшие друзья-кавалергарды: Чернышёв, Анненков, Свистунов. Упомянет о нём и Вадковский. Сам же Владимир чистосердечно укажет на первом же допросе, что в Южное общество вовлёк его князь Барятинский в бытность свою в Москве в 1824 году.
Он отправился воевать на Кавказ рядовым, а вышел в отставку в чине есаула[229]; затем ещё семь лет находился на гражданской службе. Однако с сослуживцами отношения имел, по-видимому, недружественные, упоминания о нём в мемуарах современников полны нелестных характеристик, а иные прямо называют его шпионом графа Воронцова. Вероятно, причиной неуживчивости Толстого были уязвлённое самолюбие и разрушенные надежды молодости. Тем не менее им написан ряд весьма интересных очерков о кавказских делах, из которых большая часть опубликована в «Русском архиве» в 1870–1880-х годах.
В 1856 году, после снятия всех ограничений с бывших государственных преступников, вышел в отставку, поселился в имении Бараново Подольского уезда Московской губернии, полученном в наследство от тётушки, княгини Елены Васильевны Хованской, где прожил более 30 лет.
Бывают такие люди: со всеми в родстве или знакомстве; через них осуществляются неожиданные связи, и разрозненное становится целым. Таков Лорер – француз и отчасти немец по отцу, грузин по матери, малоросс по рождению, получивший протестантское гернгутерское и русское дворянское воспитание. По словам Михаила Бестужева, он «говорил на четырёх языках (французском, английском, немецком и итальянском), а ежели включить сюда польский и природный русский, то на всех этих шести языках он через два слова в третье делал ошибку». Соратник Пестеля, приятель Льва Сергеевича Пушкина, собеседник Лермонтова. Весёлый сочинитель, обаятельный рассказчик не без фантазии, артистичный человек.
Николай Иванович Лорер[230]
Вероисповедания православного (греко-российского).
Родился в Херсонской губернии. Год рождения неизвестен. (В формулярном списке на конец 1825 года указан возраст: 31 год; сам Лорер в ответах на вопросы следствия заявил, что ему 28 лет. Метрические книги Херсонско-Одесской епархии за эти годы не сохранились. Приблизительно временем рождения можно считать 1794–1797 годы.)
Отец – Иван Иванович Лорер, коллежский советник. Мать – Екатерина Евсеевна, урождённая княжна Цицианова. Братья: Александр, Дмитрий (оба офицеры). Сёстры (все замужем): Екатерина, Елизавета, Надежда, Евдокия, Вера. Небольшое имение в Херсонской губернии обременено долгами.
Воспитывался в семье П. В. Капниста, с 1812 года в Дворянском полку при 2-м Кадетском корпусе[231]. В ноябре, по случаю войны, выпущен прапорщиком в армию, а в 1813 году переведён тем же чином в лейб-гвардии Литовский полк. Участвовал в сражениях второй половины 1813-го – начала 1814 года: при Дрездене, Кульме, Лейпциге, дошёл до Парижа. В 1817 году произведён в подпоручики, в 1818-м в поручики. По домашним обстоятельствам в конце 1819 года уволен от службы, но уже весной 1820-го вернулся в свой полк, переименованный к тому времени в лейб-гвардии Московский. В 1822 году произведён в гвардии штабс-капитаны. В 1824 году переведён в Вятский пехотный полк.
Масон ложи «Палестина».
Член Северного и Южного обществ.
Арестован в Тульчине 23 декабря 1825 года, доставлен в Петербург 3 января 1826 года, заключён в Петропавловскую крепость.
Осуждён по IV разряду, приговорён к 12 годам каторги, срок сокращён до 8 лет.
Приметы: рост два аршина восемь вершков[232], лицо белое, круглое, чистое, глаза темно-карие, нос большой, остр, с горбиною, волосы на голове и бровях темно-русые, немного взлысоват.
Отбывал каторгу в Читинском остроге и Петровском заводе. С 1833 года жил на поселении, в 1837 году определён рядовым на Кавказ. В 1838 году произведён в унтер-офицеры, в 1840 году прапорщик. В 1842 году уволен от службы с воспрещением въезда в столицы. Был освобождён от надзора и получил разрешение бывать в Москве в 1851 году, ограничение на въезд в Петербург было снято в 1855 году. После амнистии 1856 года освобождён от всех ограничений.
Умер в мае 1873 года.
Родственные связи Николая Лорера весьма интересны. Цициановы – грузинский княжеский род, в родстве с царями Картли. Одна из представительниц этого рода, царица Мариам, жена последнего грузинского царя Георгия, прославилась тем, что в 1803 году заколола кинжалом русского генерала Лазарева. Дядюшка Николая Лорера – князь Дмитрий Цицианов, московский барин, старшина Английского клуба, весельчак и фантазёр в духе Мюнхгаузена. Брат Дмитрий женат на одной из представительниц рода Волконских. Другой брат, Александр, – почти сосед Пушкина: имение, полученное им в приданое за женой, село Гораи на Псковщине, расположено в 30 верстах от Михайловского. Сестра Надежда первым браком была замужем за французским аристократом на русской службе Осипом де Россетом; дочь от этого брака Александра Осиповна, в замужестве Смирнова, станет избранной собеседницей великого князя Николая Павловича, будущего императора, а ещё позже – близкой приятельницей и конфиденткой Пушкина, Жуковского, Лермонтова, Гоголя – словом, чуть ли не всей русской литературы; она рано осиротела и воспитывалась в семействе Лореров.
Что же касается Николая, то он тоже был отдан на воспитание – в семью богатого полтавского помещика Петра Васильевича Капниста. Брат этого Капниста Василий – известный поэт и свояк Державина, а племянник Семён Васильевич – близкий друг Сергея Муравьёва-Апостола. Наставником детей в семье Петра Капниста был немец по фамилии Нидерштеттер, адепт гуситской церкви Моравских братьев (гернгутеров). Если к сказанному добавить, что супруга Петра Капниста и, стало быть, воспитательница Николая Лорера была англичанка, то мозаика формирующейся личности Лорера сложится окончательно.
Лорер имел все шансы оказаться 14 декабря на Сенатской площади – выйти с лейб-гвардии Московским полком, в котором служил. Но в 1824 году он попросился в армию: столичная жизнь обходится слишком дорого, а от семейного имения ни копейки доходу. Переведён майором в Вятский пехотный полк – к господину полковнику Пестелю.
Ещё до перевода в армию Лорер оказался в Северном обществе – благодаря дружбе. Адъютантом 2-й гвардейской дивизии, в которую входил Московский полк, был в 1824 году князь Евгений Оболенский. Милейший молодой князь и бодрый южанин подружились. И Оболенский принял Лорера в общество. Тогда это казалось делом безобидным. Он же исхлопотал для своего приятеля прекрасное назначение: в Вятский полк. За таким полковником, каков Пестель, майору будет служить не в тягость, а в радость, и в Южном обществе пополнение.
Из воспоминаний Николая Лорера:
«…Оболенский… стал ходить по комнате в задумчивости, и я спросил, о чём это он думает. Остановившись и пристально взглянув на меня, он отвечал:
– Знаешь ли, любезный друг, что многие из наших общих знакомых давно желают иметь тебя товарищем в одном важном и великом деле и упрекают себя в том, что ты до сих пор не наш. Скажу же тебе я, что в России давно уже существует тайное общество, стремящееся ко благу её. Покуда тебе довольно знать… Желаешь ли вступить в число нас?
Хотя я был поражён внезапностью известия, но чувствовал тогда же, что не могу отказать человеку, которого уважал и любил без меры».
Хотя Лорер – сочинитель и выдумщик и мемуары его – художественное произведение, здесь мы поверим ему. Названный мотив – «не могу отказать человеку, которого уважаю и люблю» – многих привёл в тайные общества, а потом на каторгу, в Сибирь и в кавказские линейные батальоны. Всё-таки движение декабристов – это в первую очередь содружество родных и близких.
Через несколько дней тот же Оболенский представил Лорера Пестелю, находившемуся тогда в Петербурге. Дело было в феврале или в начале марта 1824 года. В мае Лорер прибыл в Линцы. Там его радушно встретили новые знакомые, гости Пестеля: Василий Давыдов, Лихарев, Бестужев-Рюмин… И в последующие месяцы Лорер становится своим человеком в доме Пестеля, его доверенным собеседником, исполнителем секретных поручений. Собственно говоря, в заговоре Тульчинской управы к 1825 году состояли всего пять человек: полковник Пестель, генерал-майор князь Волконский, генерал-интендант Юшневский, штаб-ротмистр князь Барятинский и майор Лорер. Такой видится ситуация в лореровских воспоминаниях.
Но, кроме этих пяти, в обществе были и другие члены. Один из них – капитан Майборода.
Разумеется, имя Лорера содержалось в доносе Майбороды рядом с именем Пестеля. 13 декабря, как мы знаем, Пестель был арестован в Тульчине. 14-го генералы Чернышёв и Киселёв нагрянули в Линцы, обыскивать квартиру полковника. Разумеется, и Лорера вызывали на допрос. Здесь, в тихом подольском местечке, никто не знал и предполагать не мог, что творилось в этот день в Петербурге. Обвинения в причастности к злоумышленному обществу майор с негодованием отверг и… был отпущен восвояси. Видно, в тот момент всё внимание генералов-следователей было сосредоточено на поиске улик против Пестеля, прежде всего его бумаг. На сей раз пришлось им уехать ни с чем. Однако через неделю Майборода дал новые показания. Теперь он прямо называл Лорера ближайшим приспешником Пестеля; заявил даже, что майор следил за ним, Майбородою, подозревая в предательстве. Лорер был вызван в Тульчин и 23-го арестован в Главной квартире армии. До Тульчина уже долетели сведения о событиях на берегах Невы. 3 января майора доставили в Петербург.
Из следственного заключения по делу Лорера:
«Знал умыслы об установлении республики. Принял в общество полковника Канчиялова[233], возил письмо от Пестеля к Юшневскому о желании графа Витта вступить в общество и послан был от него же к Муравьёву для привезения известий. Он знал о намерении общества покуситься на жизнь покойного государя императора».
Из воспоминаний Лорера:
«Читинский острог… состоял из двух половин, в которых мы все и помещались. Помню, что было очень тесно и мы лежали один возле другого… Обед приносился к нам на носилках, очень грязных, на которых, вероятно, навоз выносили когда-то, и состоял обыкновенно из щей, каши и куска говядины. Посуду свою, или, лучше сказать, деревянные чашки, мы должны были мыть сами, а также ставить наши самовары…»
«Петровский завод с казармами… огромное, длинное строение с красной крышей и многими белыми трубами. Здание походило на конюшню для жеребцов».
«…[Острог] был построен четырехугольником… и внутри был разделён на четыре отдела высоким частоколом с воротами, так что мы могли внутри сообщаться. Одно из сих отделений предназначалось для женатых, но жены, однако ж, как я сказал, не жили в остроге, имея свои дома, но приходили на целые дни, чтоб проводить их с мужьями».
С 1833 года Лорер жил на поселении, вначале в селе Мёртвый Култук в южной части Байкала (сейчас – посёлок Култук близ Слюдянки), вскоре переведён в Курган. В бытность в Кургане особенно подружился с Нарышкиными и Бриггеном. Не обошлось и без любовной истории: у жительницы Кургана некой Елены Михайловны Королетиной родился в 1834 году сын Дмитрий, впоследствии отданный на воспитание в семью брата декабриста, Дмитрия Лорера.
По высочайшему повелению в 1837 году Николай Лорер вместе с Алексеем Черкасовым определён рядовым в Кавказский корпус, в Тенгинский полк. В это время в Тенгинский полк прибыл переведённый из Петербурга за дуэль поручик Лермонтов.
Из воспоминаний Лорера:
«С первого шага нашего знакомства Лермонтов мне не понравился. б…с Он показался мне холодным, желчным, раздражительным и ненавистником человеческого рода вообще».
Тем не менее у Лорера с Лермонтовым сложились вполне приятельские отношения. В тех же краях служил и Лев Пушкин.
Из воспоминаний Лорера:
«Лев Пушкин приехал в Пятигорск в больших эполетах. Он произведён в майоры, а всё тот же! Прибежит на минуту впопыхах, вечно чем-то озабочен».
В «Записках» Лорера много интересных рассказов о кавказской жизни, о Льве Пушкине, о гибели Лихарева, о дуэли Лермонтова, о декабристах, врачах, генералах… Трудно определить, что в них истина, а что плод художественного вымысла.
Выйдя в 1842 году в отставку, жил в Херсоне и в имении брата Дмитрия Водяном близ Херсона (после смерти брата Дмитрия имение перейдёт в собственность Николая). В 1843 году женился на Надежде Васильевне Изотовой; в браке имел троих детей, в 1849 году овдовел. Умер в 1873 году в Полтаве.