Нью-йоркский клуб “Max’s Kansas City” открылся на Парк-Авеню, не так далеко от Гринвич-Виллидж и Бродвея, в 1965 году. Начиная с 1966-го, The Velvet Underground регулярно наведывались в клуб вместе с Энди Уорхолом и всей его пестрой фабричной компанией. На втором этаже клуба располагалась дискотека, а первый был разделен на две части: общедоступный бар-ресторан и «Заднюю комнату», доступ в которую имели только «свои». «Задняя комната» была святая святых. В ее богемной атмосфере старлетки устравали стрип-шоу на столе, суперзвезда Эрик Эмерсон мочился в свой бокал, выпивал его и объявлял, что это вкусно, Лу Рид высматривал героев своих будущих песен, а Энди Уорхол просто царил — окруженный музыкантами, художниками, скульпторами, групиз обоих полов, трансвеститами, наркоторговцами и эксцентричными персонажами, поклонниками и прихлебателями всех мастей. Были и ненавистники: поэт-битник Грегори Корсо гневно обличал Уорхола: «Ты и твои педики, и богатые женщины, и The Velvet Underground!»^{362}, а лесбиянка-феминистка Валери Соланас просто молча вынашивала свои недобрые планы. «Золотой век» Уорхола закончился 3 июня 1968 года, после того как Соланас пришла на «Фабрику» и выстрелила в Энди (Лу не навестил и не позвонил).

The Velvet Underground начали свой двухмесячный марафон в «У Макса» в конце июня 1970 года. Они выступали в помещении на втором этаже — Мики Раскин, владелец клуба, теперь решил переоборудовать его в зал для концертов рок-групп. Даг Юл вспоминал, что пространство зала было «не сильно больше крупной гостиной. Столы стояли вдоль стен, а по центру было свободное пространство для танцев. Сцены хватало только на то, чтобы вместить усилители, барабаны и нас. Не больше»^{363}. За то время, пока «Вельветы» отсутствовали на нью-йоркских площадках, ситуация изменилась. Фил Моррис из журнала Circus, возможно, не так сильно преувеличивал, когда писал в июне: «Культ [VU] растет с каждым концертом. Они из тех групп, на которые люди подсаживают своих друзей, и те, кто врубается в «Вельветов», испытывает почти религиозное чувство»^{364}. По крайней мере, на этот раз выступления The Velvet Underground в Нью-Йорке смогли привлечь внимание зрителей и журналистов без поддержки в виде светового шоу и имени Энди Уорхола. Язвительный Лу Рид, конечно же, не мог оставить этот факт без внимания. Открывая один из первых концертов группы в Max’s Kansas City, он сообщил: «Однажды мы записали альбом с поп-художником. Потому что хотели ему помочь». Из-зала тут же кто-то заорал в ответ: «Вам лучше без него!». Журналист из Village Voice был согласен с этим мнением, отмечая, как сильно изменилась группа за время отсутствия: «Кончились демонические атаки на аудиторию. Кончились травмирующие слух арт-визги. Кончилась эзотерика… Похоже, что «Вельветы» вернулись на свое место, функционируя как настоящая рок-н-ролльная танцевальная группа». Автор заключал: «Не знаю, какие последствия это будет иметь для их карьеры, но если судить по прошлым реакциям публики на «Вельветов» (и реакции на другие группы), я бы предположил, что дела находятся на небывало высокой точке»^{365}. Под впечатлением от концертов находилась солидная The New York Times: «Музыкантам следует выступать чаще, чем раз в три года; по сравнению с ними 80 процентов современных групп выглядят бессмысленно и по-любительски»^{366}.

Том Манкузо (о выступлениях Лу Рида «У Макса»): «Вокальные манера и тексты Рида варьируются от небрежного равнодушия и литературной отточенности до молитвенной честности и бабблгамной простоты»^{367}.

Сам Лу Рид (кроссовки, черная футболка, пульсирующие вены на мускулистой шее) казался довольным, и его походка, и даже его манера говорить демонстрировали атлетическое сложение, сдержанную уверенность. Лу сообщал, что всегда хотел играть в рок-н-ролльной группе и сравнивал игру в группе со спортивной игрой^{368}. Он продолжал наблюдения над людьми и в один из вечеров мог, например, рассказать, что на сегодняшний концерт пришли два матроса в форме, познакомились с двумя девушками, танцевали, а затем ушли вместе — и о том, что ему это нравилось^{369}. «Это было шоу Лу Рида, и никто не решился бы это оспаривать», — вспоминал Дэнни Голдберг из Circus в своем ретроспективном репортаже. Он также цитировал Дэлмора Шварца — «чашка кофе способна уничтожить печаль» — и констатировал, что летние концерты The Velvet Underground стали для Нью-Йорка той самой чашкой. Избалованная концертами всех видов нью-йоркская публика, богемные и рафинированные обитатели Max’s Kansas City, поддавшись магии The Velvet Underground, совершали немыслимое — уподобившись школьникам, отплясывали рок-н-ролл так, словно на дворе был не серьезный 1970 год, а невинные 1950-е. Каким-то образом некоторые из тех, кто заполнял тесную комнату «У Макса», знал или предчувствовал, что нынешнее лето будет последним. Но это только добавляло происходящему ощущения уникальности, исключительности. Фотограф Дастин Питтмен говорил, что каждый вечер «был особенным… разные версии, разные настроения. Это было прекрасно. Выступления The Velvet Underground „У Макса“ тем летом были особенным рок-н-ролльным моментом, и точка».

Завсегдатаем “Max’s Kansas City” и летних концертов VU была суперзвезда Уорхола, хорошая знакомая Лу Рида, художница и актриса Бриджид Берлин. Благодаря ей и ее диктофону для истории был сохранен исторический концерт 23 августа, вышедший впоследствии на концертном альбоме “Live at Max’s Kansas City”. «Добрый вечер. Мы называемся The Velvet Underground, и можно танцевать, если вы не в курсе», — объявляет Лу в самом начале концерта, и группа заряжает, одну за другой, огнедышащие версии “I’m Waiting for the Man” и “White Light / White Heat”, которые теперь трансформировались в зажигательные рок-н-роллы. Главное новшество — игра юного Билли Юла. Мы впервые получаем возможность услышать, как звучат известные песни VU с «обычными» барабанами. Благодаря раскатистым дробям, смачным сбивкам и залихватской игрой по тарелочкам, песни «Вельветов» теперь не надвигаются угрожающей поступью, а несутся легкой припрыжкой; они приобретают куда более привычный драйв, вызывающий моментальное желание притопывать и прихлопывать. Через короткое время, однако, ограничения 16-летного ударника становятся хорошо заметны: он слишком переполнен юношеской энергией и желанием виртуозничать, чтобы проявить деликатность и сдержанность на более спокойных и серьезных номерах — как это всегда умела делать Мо. Тем более что Лу, к удивлению многих, решил сделать вторую половину концерта неожиданно лиричной. «В первом сете шли обычные вещи — кое-что с “Loaded”, кое-что с “White Light / White Heat”, — вспоминал Билли Юл. — Но во втором были песни времен Нико. Я никогда не репетировал и даже не слышал их раньше»^{370}. Любительская пленка, сделанная Берлин, зафиксировала, как «Вельветы», одну за другой, играют прекрасные “I’ll Be Your Mirror”, “Pale Blue Eyes”, “Candy Says”, “Sunday Morning” и “After Hours”, звучащую без Морин особенно грустно. Поэт Джим Кэррол, помогавший Берлин делать запись, вспоминал этот момент так: «Я никогда не видел, чтобы Лу так раскрывался перед зрителями. Это был всплеск сверхэнергичной меланхолии. Фразировка Лу зацепила сердце каждого, кто был в комнате. Весь сет был грустным, ранние баллады, сердечные песни, медленные песни; песни, ирония которых оставляла в холодном поту. После концерта кто-то сообщил мне, что Лу ушел из группы»^{371}.

Морин Такер, выкроившая время, чтобы заглянуть на один из концертов «У Макса», стала первой, кому Лу сообщил ошеломительную новость: «Он сказал, что ему плохо от этого решения, но он обдумывал его долгое время и решил продолжать в одиночку. Он выглядел притихшим и очень расстроенным»^{372}. Чуть позже Морин нашла Рида, сидевшего на лестнице в темном закоулке клуба, устроилась рядом с ним и обняла. «Луи, как мне помочь?», — спросила Мо. Но помочь было уже невозможно. Сокрушенный Лу покинул Манхэттен и переселился на Лонг-Айленд — в спасительные и уютные стены родительского дома, где его уже ожидали заботливые Сидни и Тоби Рид. Позже Лу комментировал (вероятно, внося по ходу дела традиционную для себя порцию ревизионизма): «Я терпеть не мог выступать „У Макса“… Я был под давлением, требовавшим от меня делать то, что я не хочу, и это состояние достигло пика… Меня озарило, что я делаю то, что мне говорят делать, как будто бы для моего же собственного блага, потому что говорящие были якобы такими умными… Я давал интервью, в которых говорил, что хочу быть в танцевальной группе, и я хотел этого, но была значительная часть меня, которая хотела заниматься чем-то еще… Я говорил так, будто меня запрограммировали… Мне стало очень плохо от того, что я видел, от того, что делал с собой. Я был не оттуда. Я не хотел быть национальным поп-хитом в группе с поклонниками»^{373}.