Помнишь, как мы ели тайком от всех? Больше никогда в жизни не пробовал такого вкусного собачьего мяса — всего лишь щепотка соли, а как раскрывается вкус! Тот пес был очень худым, прямо как мы в те годы.

Ах да! Еще как-то раз нам досталась конина — белая лошадь умерла от болезни. Она лежала во дворе, как большая игрушка, вокруг глаз вились мухи. Ты взял топор и отрубил заднюю ногу. Мы несли ее, притворяясь крестьянами, возвращающимися с поля с лемехом на плече. Получилось бы очень похоже, если бы за нами по дороге не тянулся кровавый след.

В то время мы находили сладость в горьких, полных тягостей днях, сейчас этой сладости не найти, как ни ищи. Нам же тогда было по семнадцать, да? Мы были детьми. Пара десятков тысяч детей, брошенных на большой заснеженной равнине, весной сеяли пшеницу, осенью собирали урожай, а зимой по снегу шли в лес рубить дрова. Вот было время! Такое невозможно забыть, те дни навсегда впечатались в мое сердце.

Помнишь, как мы рубили деревья в горах? Когда Сверчка раздавило. Срубленное дерево должно было упасть на склон, но на пути оказалась черная береза. Сверчок не успел отбежать, и его снесло кроной. Он был из вашей школы Юйюаньтань. Мы похоронили его прямо там, теперь, наверное, даже не найти могилу. Ну и ладно, он стал частью гор. Ха-ха…

Остается только смеяться.

По местному обычаю, женщинам нельзя было ходить в горы за дровами. Поэтому добычей топлива в основном занимались неженатые парни да старики. Семейные не хотели, хоть это и была возможность заработать. Они предпочитали проводить ночи со своими женами.

Иногда мы месяцами не видели ни одной женщины. Когда каждый день таскаешь дрова, стоишь на коленях в снегу, перед глазами или гора, или лес, накатывает тоска, и крик «Поберегись!» становится песней.

Когда долго не видишь женщин, чувствуешь, будто вошел в знакомую комнату, потянул за веревку, чтобы включить лампу, а лампы нет, еще раз — все равно нет, веревка оборвалась. Без света темно, ты не знаешь, что делать, становится тревожно и одиноко.

Как только наступала ночь, мы собирались в палатке, и ты рассказывал нам о взлете и падении Третьего рейха. Снаружи бесилась метель, а внутри горели две керосиновые лампы и яркое пламя в очаге. Ты так увлекательно рассказывал о политике, что все наперегонки подавали тебе сигареты и наливали водки Ты позволял обслуживать тебя ночь за ночью, совершенно этого не стесняясь.

Лесорубам не обойтись без алкоголя, иначе они не смогут работать. Рано утром мы выпивали по полцзиня водки, после каждого сваленного дерева — еще по глотку, а в воде нужды не было, — когда хотелось пить, брали горсть снега. Тогда пили с удовольствием, теперь все не так — сил хватает только на пиво.

Ты путаешь, это было на тридцать шестой день. Тогда ты тоже начал пересказывать «Вудсток, или Кавалер», «Три мушкетера» и тому подобное. Все начали мечтать, что вот-вот из-за той керосиновой лампы появится настоящая дама. Тогда казалось, что дни тянутся медленно, как будто пьешь холодную воду.

Однажды рано утром Цюй Эр, еще не закончив справлять нужду, прибежал обратно, крича: «Женщина!» Все сразу вскочили. Вдоль подножия горы шла молодая женщина в красном платке, рядом с ней в повозке, запряженной ослом, ехал пожилой мужчина. Какая та женщина была красивая! Вся окутанная яркими лучами солнца, только что поднявшегося над вершиной. Казалось, потеплел даже снег на склоне. Она шла опустив голову, немного стесняясь; ее тонкая талия, еле различимая под слоями одежды, разбила наши сердца. Она вся светилась, и ее свет был теплее солнечного.

Парни застыли у входа в палатку, как на краю обрыва. Если бы не облачка пара от их дыхания, можно было бы подумать, что они все умерли на месте. Девушка подошла и, подняв взгляд, посмотрела на нас. Для меня, восемнадцатилетнего парня, который не видел женщин целых тридцать дней, она была сразу всем — и сестрой, и матерью, и возлюбленной. Я до сих пор помню ее глаза, и, когда думаю о ней, мне хочется плакать.

Ах! Довольно, я ведь все еще не женат, и мне больше не найти те глаза, в городе таких нет. Теперь я и не хочу соглашаться на что-то меньшее, мать твою, я идеалист. Возможно, все дело в ней — тот случай в горах навсегда изменил меня.

Все, больше не пью, иначе ее глаза будут повсюду и я не смогу спрятаться от них. Потушите свет… И не смейтесь, если увидите, что я плачу.