В Бэйдахуане нередко происходили несчастные случаи. Однажды на железнодорожной станции грузили уголь, из-за сильных морозов угольная куча замерзла, и сверху образовалась твердая корка. Те, кто загружал вагоны, начали разгребать уголь там, где он был более рыхлым, постепенно углубляясь внутрь. В какой-то момент верхний слой не выдержал и обрушился, похоронив под собой двух девушек из Пекина. Узнав об этом, мы ничего особенного не почувствовали. Но теперь, когда я вспоминаю тот случай, мне становится страшно. Им ведь было всего лет семнадцать-восемнадцать… Они так и не успели полюбить, не успели пожить по-настоящему…

Я пишу эти строки и думаю: кто еще вспомнит о них? Прошло уже несколько десятков лет… (На момент написания этого текста с тех событий прошло почти двадцать лет, а теперь уже все сорок.) Если души действительно существуют, пусть они увидят эти слова.

На каменоломнях тоже часто происходили аварии. Это неудивительно — там работали с песком, камнями и взрывчаткой. Кроме того, в ходу были тяжелые молоты и стальные буры — ошибки могли повлечь за собой серьезные последствия. На карьере трудились крепкие ребята: парни каждый день махали кувалдами, а девушки орудовали бурами. Тогда я завидовал им, ведь работать вместе с противоположным полом интересно, даже если разговоры запрещены. Я видел, как они закладывали взрывчатку в шахту и готовили подрыв. Чтобы запалить фитиль, нужна смелость. Десяток зарядов требовалось поджечь один за другим и сразу спрятаться от взрыва. Ребята из образованной молодежи часто занимались подрывным делом и не воспринимали его как нечто опасное. Для поджога использовали казенные сигареты и порой устраивали соревнования, кто одной сигаретой зажжет больше фитилей. Все ради того, чтобы прикарманить как можно больше оставшихся сигарет.

Тот несчастный случай произошел во время подрыва. Заряды уже были заложены, но спустя полчаса после поджога взрыва так и не последовало. Нужно было проверить и устранить неразорвавшийся заряд. Заместитель политрука и командир взвода отправились к шахте первыми. С ними решил пойти один товарищ из Пекина, который ранее совершил ошибку и хотел исправить ее, проявив себя. Когда они уже подошли ко входу в штольню, заряд вдруг взорвался. Заместитель и командир исчезли без следа. Парень из Пекина в тот момент находился за большим валуном, еще не успев обойти. Его далеко отбросило взрывной волной. Он был в шоке и, приходя в себя, безостановочно ругался: «Твою мать! Твою мать!»

Каменоломня располагалась над рекой. На другом берегу на приличном расстоянии друг от друга нашли разрозненные части тел — руки, кости, пальцы ног. Уже невозможно было определить, кому они принадлежали. Один мужчина из Шанхая, другой из Тяньцзиня — оба погибли. В то время смерти не боялись или, может, просто были нечувствительны к ней. Никто не задумывался об этом. Умру — и ладно. На размышления времени не было. За все то время я видел только одного человека, который испытывал по-настоящему глубокую скорбь, — отца Лян Мин.

Поселение роты Ваньхуалян состояло из трех небольших одноэтажных домов. Раньше это место называлось деревней Ваньфатунь, в ней жило всего несколько семей. Название Ваньхуа появилось уже после создания военного корпуса. Поселение находилось на пути из Первого батальона в штаб. Перед постройками громоздились стога соломы. Каждый раз, проезжая мимо, можно было увидеть девушек, справляющих нужду прямо около них. В Ваньхуаляне не было туалетов. За месяц с лишним, прошедший с момента прибытия молодежи, даже простейшего навеса не соорудили. У девушек не оставалось выбора — они шли к этим стогам, стоявшим между домами и дорогой.

В Бэйдахуане было много мух. Маньтоу в пароварке порой казались черными, так как их полностью покрывали мухи. Взмахнешь рукой — насекомые разлетятся, и тогда станет видно, что булочки на самом деле белые. Муха в супе или другой еде была обычным делом.

Только что приехавшие ребята, неприспособленные к таким условиям, часто заболевали дизентерией. Лян Мин еще не исполнилось семнадцати лет. Ее отец был дипломатическим советником за границей, мать — учительницей. Она была типичной девочкой шестидесятых: красивой, наивной, с солнечным взглядом. В Ваньхуаляне она заболела токсической дизентерией. Не прошло и дня, как ее не стало. На тот момент мы жили в деревне чуть больше месяца. Еще вчера девушка жива, здорова, а сегодня ее уже нет. Похоронили Лян Мин на склоне горы довольно далеко от Ваньхуа. Мы тогда были совсем молоды, испуг быстро прошел, и больше никто не вспоминал об этом. Жили по-прежнему: ходили за стога пшеницы справлять нужду, ели облепленные мухами маньтоу.

Наступила весна. В Ваньхуа приехал человек в шерстяном пальто. Он добирался к нам, трясясь на огромном колесном тракторе, и был весь в пыли. Когда посетитель вошел в общежитие, мы узнали, что это отец Лян Мин. Он угостил нас дорогими сигаретами «Чжунхуа». Увидев перед собой столько молодежи, он сначала не проявил явной печали. Он приблизился к месту, где спала его дочь, провел рукой по ее вещам, молча постоял рядом с кроватью. Затем прогулялся по поселку.

Вернувшись, он попросил у командира отряда метлу — хотел сходить на могилу дочки. Командир по прозвищу Напильник Лю был невысоким и коренастым. Он нашел новую метлу, и трактор повез их на Восточную гору. К ним присоединилось несколько ребят из Пекина. Вдали показалась могила, трактор остановился. Мне вдруг стало холодно и тоскливо. День за днем Лян Мин лежала здесь, совсем одна. Такая хорошая девочка… Почему она умерла?! Вокруг ничего не было. К югу простирался заросший травой склон. А ее могила… Она выглядела как безжизненный глаз.

Отец Лян Мин с метлой в руках выбрался из трактора. Подойдя ближе, он снял шапку: «Лян Мин, папа пришел к тебе… Папа опоздал…» И наконец заплакал. Мы стояли позади, у всех текли слезы. Я чувствовал, как много он хотел сказать, но так и не сказал. Он просто, плача, подметал могилу, словно расчесывая волосы своей дочери. Прошло столько лет, но я все еще помню эти две фразы, произнесенные с южным акцентом.

На следующий день в Ваньхуа приехал на джипе командир воинской части. Оказалось, что отец Лян Мин, прилетев из Франции, даже не заехал домой. В Пекине он сразу пересел на рейс до Харбина, затем на поезд до нашего полка. Никого не предупредив, просто забрался в старый трактор и поехал. (Только когда у меня самого появилась дочь, я осознал, какую невероятную силу дает любовь к ребенку.) Командир, услышав о случившемся, поспешил приехать. Сначала он извинился, затем спросил, есть ли какие-то пожелания. (Я не понимал, при чем тут это. Какие могут быть просьбы, если дочь уже не вернуть?) Отец Лян Мин долго молчал. А потом сказал: «Постройте для девочек уборную».

Уезжая, он обнял каждого из нас. Мы все плакали — из-за его боли и горя, а может, потому что в тот момент думали о своих родных.

Позже в Ваньхуа построили лучшую уборную во всей части, ее выложили из огромных каменных блоков, каждый весом в триста шестьдесят цзиней.

Когда я спустя какое-то время снова проезжал мимо поселения, там уже стояло новое здание — броский бело-серый туалет.