Сейчас ничто не имеет значения, я жду, когда он разожмет пальцы.

Сигаретный дым висит в воздухе между нами, долго не растворяясь, под ним лежат мои карты: три короля и десятка, настоящий фулл-хаус, стабильный, как звезды на небе или как крепость. Рядом — последние сто двадцать юаней и часы марки «Шанхай». Его пальцы водяной змеей скользнули по картам, он снова разложил четыре открытые: валет, дама, десятка, девятка — и осторожно вытащил из-под дамы еще одну, внимательно рассмотрел ее и положил на стол. Это оказался король, замахнувшийся своим мечом, от чего мое сердце сжалось, кровь хлынула к голове, а в глазах потемнело.

Он забрал деньги, потом взял мои часы, поднес их к уху, вслушиваясь, и с трудом надел их на левое запястье, на котором уже было тринадцать других часов. Казалось, он облачен в железные доспехи. Он с трудом пристроил мои часы под последними. Хронометры, как группа заключенных, аккуратно выстроились на его руке, которой он небрежно помахивал, чтобы время тикало громче. Облако дыма опустилось, открыв его лицо, заросшее усталостью, как поле дикой травой. С этого поля донесся сиплый, сухой звук:

— Ты опять проиграл.

Я встал, взял свою кожаную шапку и вышел из комнаты, заполненной дымом и чужими взглядами.

Мороз осиротил улицу. Ночь как магнит тянула меня к себе, но как только я углублялся в ее темные закоулки, она ускользала. На земле не было теней, и я шел легко, казалось, что время осталось на чьем-то левом запястье.

* * *

Такой же ночью мы с ним отправились в пятый отряд. У меня в кармане было тридцать юаней, месячная зарплата. Он сказал, что этого хватит. Снег хрустел под ногами, как битое стекло. Мы приблизились к двору и услышали собачий лай, отозвавшийся болью в груди. Он оперся на деревянную калитку и закричал, чтобы нам открыли. Мы прождали довольно долго, прежде чем из дома вышел человек в шапке из собачьей шерсти и нас наконец впустили. Я наклонился к своему спутнику и прошептал:

— Двести юаней хватит, чтобы вернуться домой, — и всё, не увлекайся.

Но он, словно не слыша меня, молча последовал за Собачьей шапкой внутрь.

В комнате стоял густой запах застоявшихся солений. Кан был жарко натоплен, в углу валялись свернутые одеяла. Мы расселись на шкурах косуль, словно послы или генералы, оседлавшие своих жеребцов. Начали мешать карты. Напротив Собачьей шапки сидел человек с искусственным глазом; его неподвижный стеклянный взгляд уперся в пуговицу на моей груди. Одноглазый играл с моим спутником, а мы с Собачьей шапкой по очереди сдавали карты. В первом раунде Одноглазый снес пикового туза и сразу поставил десять юаней. Мой спутник открыл трефовую десятку и добавил такую же сумму. После третьего круга у Одноглазого на столе уже лежали два туза, а ставка выросла до двадцати юаней. Мой товарищ взял еще одну карту и, взглянув на ее, сбросил все. Первый раунд был проигран.

Во втором раунде мы выиграли двадцать юаней. Он клал деньги на стол осторожно, точно зная, сколько у нас осталось.

К трем часам ночи мой спутник выиграл около трехсот юаней. Мелкие купюры он оставил на столе, а десятки аккуратно сложил в шапку и надел ее на голову.

Искусственное око Одноглазого равнодушно смотрело на мою пуговицу, не выказывая ни малейшего признака усталости. Каждый раз, доставая деньги из-за пазухи, мой друг делал это так, будто проводил себе операцию на открытом сердце. Он долго не выпускал купюры из рук, словно прощаясь с ними. Я несколько раз взглядом намекал, что пора уходить, но он лишь невозмутимо смотрел на карты, делал ставки, не обращая на меня никакого внимания, а его изящные пальцы все так же медленно раскрывались.

Одноглазый снес пару королей и пару валетов. Мой товарищ, имея на столе три десятки и туза, вынул сто пятьдесят юаней и поставил их на кон. Пот тек по лицу Одноглазого, словно слезы, и капал на грудь. Я знал, что у того фулл-хаус — три короля и пара валетов; я также знал, что у моего друга точно не четыре десятки, ведь его закрытая карта была восьмеркой, которую я сдал ему в первом раунде. Пот Одноглазого попадал на кан и, шипя, испарялся. Он плотно прижимал к груди правую руку. Мой спутник спокойно курил. Его лицо в дыму напоминало вершину горы, окутанную туманом. Одноглазый закрыл настоящий глаз, чтобы дать другому внимательно осмотреть всю комнату, но тот все равно неотрывно следил за моей пуговицей, пронзая меня тысячами стрел. Другой парень снял свою собачью шапку, его голова была очень красной.

Наконец Одноглазый вытянул правую руку и медленно опустил карты на стол лицом вниз.

Мой друг забрал деньги, сложил одну к одной карты и передал их мне.

Мы сыграли еще две партии, он проиграл тридцать юаней, затем встал и сказал, что идет в туалет. По правилам, если время окончания игры не было оговорено заранее, проигравший решает, продолжать или нет. На столе оставались кое-какие мелкие банкноты; мой товарищ надел шапку, открыл дверь и вышел.

Стеклянный глаз наконец отвлекся, и на меня взглянул настоящий, похожий на осеннее озеро, такое прозрачное, что казалось, можно было увидеть дно. Этот глаз был красив. Под длинными ресницами скрывались невысказанные слова — такой глаз не мог принадлежать игроку. Сейчас же он загорелся, как костер у озера, и свирепо заблестел.

Мы прождали двадцать минут, но входная дверь так и не заскрипела.

Я спустил ноги на пол и встал со своего ложа из шкуры косули.

— Пойду поищу его, вдруг он провалился в выгребную яму, — сказал я, глядя в искусственный глаз.

Озеро с бушевавшим в нем пламенем повернулось в сторону Собачьей шапки.

— Я с тобой. — Собачья шапка оделся и пошел за мной.

Ночь пьянила своей легкостью. Я поднял взгляд к звездам, и пар, который я выдохнул, сделал мое дыхание реальным, видимым в холодном воздухе.

Собачья шапка с лопатой в руках следовал за мной на расстоянии двух шагов, что придавало моему положению оттенок героизма. Я вышел за ворота и начал мочиться на сугроб, в котором тут же образовалась желтоватая пещера. У меня на душе вдруг стало ясно и спокойно, как будто из тела вышла вся плохая энергия.

Повернувшись, я увидел, что мой спутник приставил нож к спине Собачьей шапки.

— Скажи Одноглазому, что я устал и сыграю с ним в другой раз. Вот тебе пятьдесят юаней. — Он вытащил пять банкнот и запихнул их за воротник Собачьей шапке.

— Не уходи просто так, врежь мне разок, до крови. — Собачья шапка повернулся, и мой спутник несильно ударил его ножом. Помощник Одноглазого, хромая, пошел обратно.

Мы отправились в поселение. Мой спутник быстро шагал по заснеженной земле, опустив взгляд, а я не мог оторваться от звезд, хоть и не знал, под какой из них находится мой далекий родной край.

На следующее утро он протянул мне пятьсот юаней и велел сводить бабушку к врачу, а на обратном пути купил несколько колод карт.

Ночь… В плену ее свежей красоты, звезд и тонких ниточек облаков, разбросанных по таинственному бескрайне-безлунному небу, чувствуешь себя одиноким и беспомощным. Но стоит ей потерять власть над тобой, она застывает, словно кусок стали. Звуки, которые ты слышишь, — лишь эхо ее внутреннего голоса. Теперь можно, не открывая глаз, лечь в постель, и, пока ты проваливаешься в сон, ночь сжимается и прячется за твоими ресницами.

Два года подряд он беспрерывно играл в карты, его рука стала походить на кисть музыканта: пальцы удлинились, на их кончиках скопилась меланхолия — казалось, он может видеть ими. Он создавал впечатление человека, протягивающего руку из-за клубов дыма и ожидающего, что ты вывернешь карманы и положишь деньги ему на ладонь.

Изначально я хотел выиграть немного денег, а завтра вернуться домой, но все проиграл, даже единственные часы, которые должны были служить мне всю жизнь.

На следующий день, когда я снова пришел играть, он с Плосконосым азартно резался в карты. Плосконосый выложил трех валетов, а у моего товарища было три короля. Он взглянул на деньги, лежавшие перед соперником, и поставил еще двести юаней сверху. Плосконосый долго сидел не двигаясь, а потом в третий раз проверил свой козырь — это был валет, — после чего начал пересчитывать деньги: сто шестьдесят юаней — недостаточно. Он все так же спокойно сидел, пуская дым, тут же оседавший у него на лице. Его выдержка была поразительной — в любой ситуации он напоминал неодушевленный предмет, неподвижно лежащий на месте. Плохие были карты или хорошие — он не выдавал себя ни единым взглядом. В тот момент он, должно быть, понял, что у Плосконосого четыре валета, а вот было у него на руках четыре короля или нет — никто бы не догадался. Плосконосый, положив сто шестьдесят юаней на стол и увидев, что мой друг никак не отреагировал на это, снял свитер и пристроил его поверх денег, после чего открыл козырного валета. Увидев четырех валетов, он взял свою карту, потер ее пальцами и открыл короля. Затем забрал деньги и не торопясь натянул на себя свитер. Его рука слегка качнулась, и я увидел на запястье часы — мои часы. Теперь они принадлежали ему.

В последующие дни я не отходил от карточного стола, исполняя роль раздающего. К концу первого дня я убедился, что мой товарищ не жульничает. Казалось, он с удивительной точностью чувствовал карты противника, а его собственные лежали перед ним, словно тяжелые камни — он редко дотрагивался до них. В решающие моменты он ставил крупные суммы и одерживал сокрушительную победу над соперником. Я переживал за него, зная, что порой его карты были очень слабыми.

На четвертый день я наконец-то обнаружил одну маленькую деталь — настолько незначительную, что никто не знал о ней. даже он сам. На следующий день я убедился в правильности своих мыслей. Я занял немного денег и, придя очень заранее, ждал я его за тем самым стазом, стараясь сидеть спокойно, словно неодушевленный предмет. Когда он появился, я внимательно рассмотрел его лицо: все было по-прежнему — и родинка на худощавом подбородке, и растущий из нее одинокий волосок.

На третьей раздаче я собрал безупречный фудл-хаус: три десятки и два валета. Его открытые карты тоже составляли две пары — два валета и две дамы. Когда пришел его черед делать ставку, он задумался, явно намереваясь выбить меня из игры. Окинув взглядом пачку лежавших передо мной купюр, он поставил сто пятьдесят юаней. Какое-то время я, застыв, смотрел на карты, затем медленно поднял глаза и сосредоточился на волоске. Это и вправду была крохотная деталь: за завесой дыма волосок едва заметно подрагивал — его движение можно было уловить, лишь полностью задержав дыхание. Он колебался, словно травинка на легком ветру, — одинокий и робкий. Я отсчитал сто пятьдесят юаней и сделал ставку. Мой соперник проиграл, так как его закрытая карта оказалась ничтожной девяткой. Недоуменно посмотрев на расклад, он затушил только что прикуренную сигарету.

Во время седьмого раунда он снова попытался вывести меня из игры, поставив двести юаней и наручные часы. Я внимательно изучил ситуацию, пересчитал деньги, а затем снова посмотрел на него, ища ответ. Он всегда был худощавым, словно существовал на одних сигаретах, но его кожа не была смуглой, как у заядлых курильщиков, напротив, она оставалась бледной, с нефритовым отблеском. Волосок замер на остром, как горный пик, подбородке. Соперник ждал моего хода, клубы дыма застилали пестрые карты, а затем медленно рассеивались. Я сложил карты и не поставил ни юаня. Он промахнулся.

В тот день мой товарищ проиграл больше, чем за последние несколько лет. Во время последней раздачи он снял с левого запястья оставшиеся трое часов, среди которых были и мои. Я увидел, как волосок на его родинке едва заметно дрожал, — у него не было шансов ускользнуть от моего взгляда. Когда я открыл свои карты, все, что было на столе, перешло ко мне. К концу игры на моем левом запястье ровным рядом блестело семь часов, их разноголосое тиканье заставляло сердце биться чаще. Закрывая стол, я бросил две купюры Лао Цзяню, все это время наблюдавшему за игрой, и вернул долг Плосконосому. Уходя, я снова взглянул на противника — его лицо немного порозовело, что случалось крайне редко. Это было похоже на ненароком увиденный закат — печальное зрелище.

— Сегодня ты меня уложил на обе лопатки. — Все тот же сухой голос, словно исходящий от тлеющего окурка.

— До завтра!

— До завтра!

В ту ночь я долго не мог уснуть, все думал о его волоске, едва заметное подрагивание которого переполняло меня радостью. Он, мать его, вовсе не был каким то замерзшим. неподвижным предметом Он нервничал. Его напряжение было спрятано очень глубоко, словно подземная река, текущая под кожей. Его привел к краху его же собственный волосок. Я беспокоился лишь об одном: не сострижет ли он его на следующее утро. Но еще три дня кряду волосок оставался на месте, указывая мне дорогу к победе. Мой соперник сломался. Теперь на обеих руках у меня поблескивало двадцать с лишним хронометров. Время крепко опутало меня, заглушая биение пульса.

Кто-то сказал мне, что он повсюду занимает деньги. Но никто не хочет давать ему в долг — за два года он успел всех обыграть и сегодня, кажется, устроил этим людям настоящий праздник. На четвертый день он пришел ко мне и сказал, что проиграл все.

— Ты уничтожил меня.

Уходя, он слегка коснулся игральных карт. Его пальцы были очень бледными, почти прозрачными. Шаг за шагом его силуэт уменьшался. Вспомнив, как он когда-то играл, чтобы раздобыть мне денег на дорогу домой, я едва не крикнул ему вслед: «Состриги тот волосок». Но вовремя удержался.

За эти четыре дня я ни разу не испытал волнения, каждая раздача походила на разгадывание загадки, ответ на которую мне уже был известен. Я просто наблюдал за тем, как всходят посаженные мной семена, а затем забирал выигранные деньги, свитера и часы. За символическую сумму я вернул все вещи их хозяевам. Когда я отдавал часы ему, он вручил мне репродукцию картины Сурикова «Утро стрелецкой казни». Раньше она висела в изголовье его кровати.